В подарок моим детям
Позже я много раз плавал поездом: и выше, и ниже Михайловки. И всё с отцом. Часто вскрикивали рыбаки заветное: «Хэ!» Поднимали поезд. Бывает, булькается, трепещется в сети рыба, а бывает, что и нет. Случались зацепы. Хорошо, если с лодки поезд снимется, а нет – приходилось самому смелому нырять и под водой отцеплять ячеи сети с колодины или брошенного когда-то давно старого ржавого троса. Иногда дыры прорвём в самой серёдке кармана. Сидим на комарах и зашиваем на скорую руку, стягиваем ячеи, на этот случай всегда нитки запасены.
Отец рассказывал, что как-то дыру не заметили, да и некогда было рассматривать – впереди река кипит. Огромный косяк ельцов, наверно собравшийся с полреки, поджатый к приволоке, пошёл на прорыв. Видно было, как тёмная полоса в поездок потянулась. Подняли, а в кармане дыра огромная. Потом шутили, что ельцы сами дыру пробили.
После того как отец умер, мы плавали поездом только один раз. Опять от Касковы. Но неудачно.
Из-подо льда
Особое дело – рыбалка зимняя, когда рыбу приходится добывать из-подо льда. Зимней она только называется. Но в основном проходит осенью, сразу после ледостава, и весной, начиная с марта, когда становится теплее, а рыба клюёт активнее. Иногда эта рыбалка продолжается до самого мая (если лёд держит).
В первый раз я попал на зимнюю рыбалку не на речку, а на Палкинское озеро, широкий, до трёхсот метров, и глубокий разлив реки Пуи. Сколько мне тогда было лет, не помню, ходил в первый класс или нет, не знаю. Но отец взял меня с собой. Мы ночевали в деревне Палкино, что стоит около озера, у папиной сестры тёти Наташи. Резиновые сапоги у меня новые: оранжевые, а вдоль подошвы и ободком по голенищу – чёрные полоски. Нравились мне эти сапоги, почему-то надолго оставшиеся в памяти как рыбацкие. По случаю моего первого выхода на лёд мама купила мне в Вельске зимнюю удочку. Довольно большую. С ножками-подставкой, с двумя закрытыми катушками. На одну катушку, видимо, предполагалось наматывать леску потолще (на крупную рыбу), а на другую – потоньше. А может, с разными мормышками. Когда отец сверлил мне буром лунку, он сказал, что раньше таких буров не было и он пробивал лунки топором. Я с уважением посмотрел на бур. А потом долго смотрел на сторожок закинутой удочки. Но он не шевелился даже чуть-чуть. Мы, кстати, сторожки называли кивками, потому что, когда рыба дёргает, они начинают кивать тебе. А в тот раз не шевелился. Наконец будто кто-то клюнул, и я подсёк, как учил отец. Но безрезультатно. Такие подсечки повторялись несколько раз. Через полчаса я запутал обе лески. Внутрь катушек, видимо, попала вода, и они замёрзли, не крутились, а может, там леска запуталась. Отец с трудом наладил мне удочку и сказал, чтоб я лишнего не дёргал. И я упорно стал смотреть на сторожок. Видимо, клевало совсем плохо. Отец поймал лишь с десяток рыбок. Когда на озеро пришли тёти-Наташины дети, мои двоюродные братья и сёстры, которые были старше меня, я остался с ними, а отец побежал по озеру поискать рыбу. Сидеть давно уже надоело, и ребята меня позвали на берег, на Могильник. На высокий, крутой холм весь в соснах. По холму можно было весело сбегать, катиться вниз, искать на вытаявших местах перезимовавшие ягоды брусники. Уже позже я узнал, почему место это называется Могильником. Когда проводили электричество и копали яму для столба, наткнулись на могилу. Вызвали учёных. Они обнаружили на этом месте большое кладбище чуди белоглазой.
Набегавшись по берегу, мы спустились на лёд и стали заталкивать в лунку жердину, которая лежала около моей удочки. Мы брались за жердину все вместе, ставили стоймя и резко запихивали в лунку. Сухая жердина с брызгами выскакивала обратно как ракета. Мы едва успевали убежать в сторону. Наконец, когда и это надоело, ребята вспомнили, что я приехал на рыбалку, и очень удивились, что я ничего не поймал, ведь они пропадали на реке и озере с самого детства и никогда не возвращались без улова. Ребята решили мне помочь, но оказалось, что на обеих мормышках давно нет наживки.
– А где наживка-то? – спросил Димка.
Я посмотрел на жердину и вспомнил, что отец приклеил кусочек теста к её комлю [29], чтоб я не потерял.
– На чего ловил-то? – снова спросил Димка.
Я показал на жердину:
– На тесто, – и чуть не заплакал.
Ребята, наверно, поняли, что теста уже нет, и побежали искать короедов или ручейников. А я успел за это время окончательно и непоправимо запутать удочку. Так бесславно закончилась моя первая зимняя рыбалка. Правда, пару небольших сорожин мне всё-таки удалось вытащить. Отец подсёк их на свою удочку, которую сразу передал мне. Это, конечно, удивительное дело, когда чувствуешь, как кто-то упрямо тянет там, подо льдом, и упирается. Сначала я даже опешил от этого, и рыбка могла уйти. Но потом опомнился и стал лихорадочно выбирать леску, выскальзывающую из моих рук. Как я второпях не оборвал свою первую рыбинку об лёд вместе с мормышкой…
Удочка у отца была совсем маленькая, а вместо катушки – мотовильце, на которое наматывалась леска. Долго ещё радовала она нас удачей и почему-то всегда ассоциировалась с крупной рыбой. Моя же двухкатушечная удочка куда-то быстро пропала. Вместо неё появились две (мне и брату) похожие на отцовскую, только побольше.
Помню ещё одну мою зимнюю рыбалку на Палкинском озере. Вернее, один момент, связанный с ней. Я уже учился тогда в третьем классе и считался большим. Мне поручили на эту рыбалку отпросить с уроков младшего брата, что я и сделал. Помню, мне казалось это делом очень важным, и я побаивался. На удивление, учительница первого класса серьёзно выслушала меня, а брату сказала: «Собирайся, Андрюша».
После этого ещё несколько раз съездил на рыбалку с отцом, а потом стал ездить самостоятельно.
Все липовские ребята-рыбаки любили Палкинское озеро. Мы добирались туда (за четырнадцать километров) пешком, на велосипедах, на попутных машинах. За школьные годы дорогу до Палкина я изучил до мелочей: вот дойдёшь до этого столба, а после него будет берёза кривая, а там место, где я видел тетёру глухарную [30], которая бродила вдоль по бровке, как курица, и не обращала на меня внимания. И так далее.
Особенной и запоминающейся рыбалка была, конечно, в дни школьных весенних каникул. Каждый день с утра все заядлые рыбаки-школьники собирались на автобусной остановке. Человек двадцать. В толстых штанах и фуфайках [31] или в тёплых куртках. В ушанках и шерстяных шапках. Кто-то в броднях, кто-то в резиновых сапогах, а кто-то и в валенках с галошами. Толстые штаны, часто великоватые, с трудом удавалось засунуть в узкие голенища сапог и валенок. От этого штаны на ребятах походили на шаровары. Рыболовные ящики были у всех, как совсем маленькие, так и большущие отцовские. В основном самодельные. Если ящики имелись у всех, то ледобуры таскали с собой только два-три человека.
Часто приходили на остановку за полчаса до автобуса. Шутили, разговаривали, радовались каникулам, предстоящей рыбалке. Правда, точного расписания у автобуса не было. Совхозный автобус, который привозил в Липовку из Георгиевского и Палкина работников в совхоз, возвращался без пассажиров. Вечером, снова без пассажиров, автобус катил из Георгиевского в Липовку забрать работников. Вот этими двумя «пустыми» рейсами мы и пользовались. И не только мы, но и всякий, кто хотел доехать до Палкина или Георгиевского по какой-то надобности. Что, конечно, было очень удобно. Возможно, автобус даже специально курсировал для перевозки простых людей.
Приедешь в Палкино, идёшь по деревне, хрустишь ломким ночным ледком. По дороге колеи кое-где продавлены до самой земли. В этих местах обычно лужи, и к хрусту и звону ледка присоединяется бульканье. Кажется, старинная деревня, наполненная солнцем, радуется этому звону и хрусту, весёлому разговору. Солнце уже припекает, жарко – хочешь не хочешь, а фуфайку расстегнёшь. С крыши, пока ещё нерешительно, капает. Со старого провисшего потока [32] свесилась сосулька, тоже слезит, блестит на солнце. Хочется подпрыгнуть и сорвать эту сосулю, лизнуть. Почему-то верится, что она сладкая и вкусная. Вот и озеро, окаймлённое с одной стороны бором, а с другой – лугом, поднимающимся на высокий холм. Вдоль по берегу сухой жёлтый камыш.