В подарок моим детям

 
Поездом
 
Весной, в начале июня, когда вода уже спала, а трава только-только появляется в реке, мы ездили на рыбалку поездом. Это особая рыбалка, на которую требуются четыре человека, и меня на неё не брали лет до двенадцати.
Ещё в детстве будоражило и тревожило меня слово: «поездом». Почему-то в первую очередь представлялся настоящий поезд, каким мы добирались из Вельска в Архангельск. Уже потом, после поезда, вспоминал про рыбалку.
  
Уедет отец с мужиками к ночи, и наутро меня будить не надо. Подскочу – и бегом к старой бане. А там полный таз крупной рыбы, блестящей, словно облитой серебром и тёмным до черноты золотом. Иной раз чуть позже проснёшься, и рыбы уже нету, осталась только широкая доска, с высыхающими на утреннем тёплом солнце крупными чешуйками. Над доской носятся назойливые мухи. А где-нибудь в сторонке сидит соседская кошка и с урчанием доедает рыбьи потроха. Наша кошка Мурка, видно, уже наелась. Постоишь немного, послушаешь кошачье урчание, посмотришь на мух, которым ничего не досталось, понюхаешь запах свежей рыбы, мешающийся с запахом подпорченной (похоже, что-то из потрохов с вчерашнего дня куда-то завалилось, а может, это от слитой вчера воды, в которой ополаскивали рыбу). Вдруг почувствуешь, что мухи и комары как-то настырно в глаза полезли. Наверно, задумался о чём-то и перестал отмахиваться. Потрясёшь головой и побежишь домой пить парное молоко с белым хлебом.
Плавать поездом мне нравилось. Хорошо, тепло, ночи светлые. Рыбалка интересная. Для неё необходимо две лодки. А у нашей семьи Мурашевых всегда на реку две, а то и три лодки спущено. Две хорошие, а третья совсем старая, так, через речку переправиться, недалеко сплавать или половить карасей в староречье. Поэтому без нас рыбалка не обходилась. Плавали, конечно, мужики из других деревень на резиновках и щитовках, но это всё не то.
Меня отец стал брать поездом, только когда я по-настоящему окреп физически и стал хорошо управлять лодкой. Да и понятно: там всё мужики, а я пацан – как бы не подвёл. Но воспоминания мои о причастности к рыбалке поездом начинаются намного раньше. Помню, как-то отец сказал мне:
– Пойдём, лодки поможешь перегнать. Сможешь грести?
Я замер на несколько секунд в улыбке от такого предложения. Мне было лет семь, и я никогда ещё не плавал один на лодке. Я, конечно, согласился. И пока шли до реки, мне всё казалось, что земли не касаюсь, а поверх одежды накинута какая-то особая наэлектризованная рубаха.
Две лодки надо было перегнать всего метров четыреста, до того места, где их можно будет погрузить на тракторную телегу. Дело в том, что мужики за две ночи спустились по реке поездом от Михайловки до Липовки. Обратно загонять лодки против течения по частым переборам – лишний труд, поэтому их отправляют в Михайловку посуху. Среди двух ходовых лодок одна всегда была новая, ещё светлая, а вторая – старая, потемневшая, слегка латанная. Отец оставил себе старую лодку, а меня посадил в новую, дал весло и оттолкнул от берега. Он, конечно, мог перегнать обе лодки по очереди или привязать одну к другой, но доверил плыть мне. Видно, был уверен и во мне, и в лодке. Я плыл зигзагами. Лодку мою несло то к левому, то к правому берегу с риском врезаться на полном ходу в этот берег. Едва мне удавалось отвернуть, хотя веслом я работал изо всех сил, загребая то с одной, то с другой стороны. Лодка качалась от моих усилий, качалась река, качались берега и небо. Мне казалось, что наша Пуя – стремительная горная река, а сам я – маленькая щепка в её бурном потоке. Но мне всё-таки удалось доплыть до нужного места и не перевернуться, не выкупаться [26]. Отец уже ждал на берегу (в какой-то момент он обогнал меня, хотя плыл до этого позади). Отец захватил лодку, вытащил её нос на камешник. Я оглянулся назад. Мне всё ещё казалось, что я там, на реке, загребаю веслом и борюсь с течением.
А в двенадцать лет я уже прекрасно плавал на осиновке хоть сидя, хоть стоя, хоть с веслом, хоть с шестом. Поэтому отец и взял меня на рыбалку гребцом к себе в лодку.
Моя первая рыбалка поездом началась от Касковы, небольшой речки, впадающей в Пую выше Туймина. Проплыть надо было до Михайловки, километра три, с этим мы справились за вечернюю зорьку.
Выплыли, когда солнце только-только спряталось за лес, а вода в реке хранила ещё красноту заката. Кричит коростель, поют птицы, жужжат, пищат комары. Лодки носами тянутся к противоположным берегам. В носах гребцы. Приходится отпускать лопату [27] глубоко, чтоб не было слышно бурления. Загребаешь один раз к берегу, один раз вдоль по лодке, один раз к берегу, один раз вдоль по лодке. В корме лодок главные рыбаки, те, что поездок [28] ведут. Иногда они стоят, а иногда сидят. Когда место глубокое, то четырёхметровые шесты, к которым прилажен поездок, почти полностью под водой. В это время сложно гребцам. Кажется, не двигаются лодки с места, привязал их кто-то. Один раз к берегу, один раз вдоль, один раз к берегу, один раз вдоль. На всю лопату, на всю лопату. Но вот самую глубь прошли, шесты уже на полтора метра из воды торчат. Впереди чуть блестит рябью мелкое место (приволока), а за ним и перебор. Лодки пошли ходчее, поддаются уже, их вроде даже чуть понесло течением. По рукам, когда они чуть расслабились, словно лёгкий ток прошёл.
– Хэ! – кричит отец.
Значит, надо грести назад, лодки сплываются вместе, из воды поднимают поездок, и в его сети, в самом кармане, когда он только появляется из воды, с булькотом трепещется десятка полтора мелкой белой рыбы, два средних окуня и щука.
– А я не почувствовал её, – говорит рыбак, который ведёт поезд во второй лодке.
– Так она в мой угол ударила, – отвечает отец.
– Я слышал, как окуни подёргивали. Да всё думаю: не будем подымать, дождёмся. А уйдут так уйдут…
Всё, разговор окончен, рыба вынута. Пока её вынимали, мы, гребцы, загнали сдвоенные лодки метров на десять выше того места, где закончили ловить. Снова расплылись каждый к своему берегу. Я разогнал лодку, чтоб легче шла, но уже снова завели поездок, загнали его к самому дну. Лодка моя словно встала, её как будто даже потянуло назад. А назад оглядываться некогда, надо плыть вперёд: на полную лопату, один раз к берегу, второй – вдоль борта. Тянем, тянем поездок к приволоке, поджимаем рыбу.
– Смотри не перегоняй, – говорит отец еле слышно.
Но я хорошо знаю его голос, все интонации его, и сразу понимаю, в чём дело. Нос моей лодки чуть впереди носа второй. А это нехорошо – надо, чтоб поездок шёл ровно. Я гребу несколько раз только к берегу и то не сильно. Совсем не грести нельзя – поездок вывернет карманом по течению, и тогда дело пустое.
Вот уже и приволока. Лодку понесло. Река в этом месте сужается. Я резко выворачиваю нос вдоль по течению, чтоб боком не наскочить на камень и не перевернуться. Меня задевает по лицу свесившейся над водой ивиной, обдаёт её горьковатым запахом. Отец кричит: «Хэ!» Хоть и так понятно, что пора вынимать.
В кармане поездка несколько щук, хариусы, мелочь. Лодки сплылись, прижались к берегу. Шумит перебор, плескает о борта. Я упираюсь веслом в дно. Гребец с соседней лодки в броднях вышел на мелководье и придерживает нас, разминая ноги. Проплыть дальше нельзя, там хорошая хариусная ямка, надо её обловить. Кто курит, тот закурил. Я мочу руки в воде, отмахиваюсь от комаров. Пахнет мокрой сеткой, лопушками, которые, выйдя из лодки, потревожил второй гребец. Лопушки и тонкая длинная трава осока дрожат на течении, словно куда-то бегут. Отец расхваливает шест, которым он ведёт поезд. Тонкий, лёгкий. Отец принёс его осенью из Чугл, а это километров семь по лесной дороге. Я глажу светлый шест ладонью. Шест-путешественник.
  
В ту мою первую рыбалку поездом нам попало хорошо. Отец раскидал рыбу сначала на две кучки: одна нам, а вторую он разделил ещё пополам двум оставшимся рыбакам. Делилось просто. Отец брал двух примерно одинаковых щук и раскидывал в разные кучки. Так же поступал с другой рыбой. Иногда одна большая щука равнялась двум средним, а окунь – небольшой щучке. Делил всегда отец.