Принцип Новикова. Вот это я попал (СИ)

С Екатериной я все это время практически не виделся. Лишь на Новый год мы встретились и перекинулись парой фраз. Ее графеныша Михайловские гвардейцы все же решили сильно не спаивать, но вот то, что от скуки выиграли у него уже почти целое состояние в кости — это нужно было как-то пресечь, вот только он сам настаивал, все пытался отыграться.
Передав телеграф Брюсу, который прижал его у груди, как не каждая мать ребенка прижимает и умчался, совершенно счастливый и окрыленный, словно пару десятков лет сбросивший на моих глазах, я уже хотел было пойти разбирать почту, приготовленную мне Репниным, как столкнулся с этим самым Репниным, который схватил меня за рукав и потащил по коридору в спальню.
— Что горит, и куда мы так мчимся? — успел спросить я, прежде чем меня запихали в просторную комнату, по которой уже метался Митька, заламывающий руки.
— Водосвящение! Ну как ты мог забыть, государь? Ведь у тебя невеста есть, а значит вам возглавлять крестный ход надобно! — орал дюжий Митька, попросту вытряхивая меня из пропыленной повседневной одежды. Здоров медведь, меня-то маленьким назвать сложно, а этот отожрался на казенных харчах и здоровше меня стал раза в полтора. Что?
— Что? — повторил я, недоуменно переводя взгляд с одного на другого. — Какое Водосвящение? Вы вообще в своем уме?
— Да ты что, государь, с чернокнижником перезанимался? День крещения Христа в Иордани позабыл? Ты сегодня должен невесту свою людям показать, да воинство возглавить, и мы уже опаздываем на все на свете, — пропыхтел Митька, пытающийся напялить на меня парадный камзол.
— Да не пойду я никуда, ты знаешь, как там холодно? — я с таким же упрямством пытался уже надетый камзол стянуть.
— Шубу на тебя набросим, — Митька остановился. — Нельзя не пойти, грех-то великий.
Как-то нехорошо сжалось сердце, словно от предчувствия страшного. Но делать было нечего, пришлось собираться.
Даже в шубе и меховой шапке было страшно холодно. Пока мы доехали до Головинского дворца, я просто околел. Но дальше было больше. Оказывается, я должен был представлять невесту, которая будет ехать в санях, стоя сзади нее на полозьях. Кто придумал этот идиотский обычай?!
Доехав до Москвы-реки, на которой уж выстроились войска, словно на параде, чтобы приветствовать меня и свою будущую государыню. Народу на берегу столпилось столько, что становилось понятно, здесь не только москвичи. Здесь все, кто сумел приехать, чтобы посмотреть на царя, на цареву невесту и крестный ход, который пойдет по льду этой, прости Господи, Иордани.
Я благополучно прос... пропустил службу в Кремлевском соборе, чем заслужил весьма красноречивые взгляды со стороны духовенства, но, так как мы успели к самому выходу, по шеям кадилами я не получил, и крестный ход, как и положено возглавил. Наши сани ехали в пышном окружение священнослужителей, непрерывно совершающих молитвы, свиты, и части конвоя, в котором мой конвой присоединился к конвою Екатерины. И в то же самое время складывалось ощущение, что мы ехали по этому людскому коридору в гордом одиночестве.
Когда наш ход подошел к Москва-реке, я уже не чувствовал ни рук, ни ног. Неудобная поза, невозможность как следует размяться, чтобы согреться, сделали свое дело, я начал замерзать ее быстрее, и на меня навалилась сонливость. Лишь невероятным усилием воли я заставлял себя не спать. Наверное, со стороны зрелище казалось невероятным, вот только оценить его я не мог. Чтобы не заснуть, начал потихоньку переговариваться с Катериной.
— Ну что, держишься?
— Держусь, только я все еще не могу понять, что же должны делать, — Екатерина сидела и выглядела печальной и строгой, как и положено будущей императрице.
— Я скажу, когда придет время. Почему ты злишься?
— Потому что ты практически меня не навещаешь, люди уже болтать начали всякое. И для каких таких целей я целыми днями изгаляюсь? — она не смотрела на меня, но даже ее затылок выражал негодование. — Ты даже не пришел на день рожденья царевны Елизаветы.
М-да, косяк. Я так увлекся делами, что забыл спросить, а, собственно, когда у царевны Елизаветы день рожденья.
 
— Я был занят, извинюсь и исправлюсь, — криво усмехнулся немеющими губами. И тут мы выехали на лед и стало совсем не до разговоров, потому что на реке холод только усилился.
Четыре часа. Четыре проклятых часа продолжалось это действо. К счастью, назад можно было ехать как угодно, и я, бесцеремонно подвинув Катьку, уселся к ней в сани, укутавшись в наваленные на княжну меха. Пока мы ехали в Головинский дворец, где нас ждала толпа придворных и иноземных гостей, приглашенных на обед в честь вот этого всего, я немного согрелся, но теперь в сон клонило уже непрерывно, а также жутко разболелась голова.
На приеме я отыскал Бидлоо, оттащил того в первый попавшийся кабинет и велел себя осмотреть. Бидлоо заглянул мне в горло, пощупал лоб, оттянул нижние веки, что-то долго разглядывая в глазах, и заявил, что я ему не нравлюсь.
— Ну, допустим, я от тебя тоже не в восторге, но ответь прямо, что со мной?
— Восмошно, полное охлашдение органисма, государ. Вам нушно леч, и как мошно скорее.
— А вот это ценный совет, которым я воспользуюсь. Только перед тем, как я отсюда уеду, осмотри меня внимательно, нет ли где на мне оспин, а то я слишком волшебно себя ощущаю.
— Расдевайся, государ, — кивнул медикус и принялся внимательно изучать мое тело. — Нет, ничего не могу найти похошего.
— Это хорошо, наверное, — я выдохнул, испытав невероятное облегчение, — просто простуда, холод-то какой на улице, жуть просто. Ладно, я в Лефортово. Извинись за меня перед гостями.
В свой дворец, расположенный не так уж и далеко, я вернулся в санях, в которых даже успел задремать.
— Государь, — меня разбудил взволнованный голос Репнина. — Приехали, давай вылезти помогу.
Впервые в жизни я был рад тому, что есть кто-то, кто просто подаст руку, позволяя на нее опереться. Слабость накатывала со скоростью света, и это было ненормально, потому что простуда проявлялась не так, а чем-то более серьезным, даже, если бы я и заболел, то это не развивалось бы так стремительно.
Дойдя до спальни, я позволил Митьке меня раздеть и уложить в постель. Голова болела уже не переставая, а свет, даже неяркий от свечи резал глаза.
Я попытался уснуть и мне это, несмотря на головную боль удалось. Проснулся я от того, что у меня страшно чесалась шея и стопа. На стопу я не обратил внимание, она уже несколько дней зудилась, Брюс даже со смехом говорил, что это к путешествию. А еще я почувствовал, что мне необходимо облегчиться.
После того как справил нужду, я поплелся обратно к постели, но затормозил возле зеркала, разглядывая себя. Да, выгляжу неважно: тени под глазами, да и лицо серое какое-то, сейчас никто не смог бы сказать, что я вульгарно загорелый, скорее интересно бледненький. Хмыкнув, я снова почувствовал зуд на ступне.
— Да что ты зудишься? — когда я смотрел утром, там ничего не было, поэтому причина этого ненормального зуда оставалась для меня загадкой.
Задрав ногу, нелепо торчащую из ночной сорочки, я попытался заглянуть на подошву, и так и замер с поднятой ногой, потому что посреди подошвы расцвела бурным светом оспина, очень похожая на ту, что я снимал у теленка с морды, только размером поменьше.
По телу пробежал озноб. Глаза горели, словно в них песка сыпанули. Я опустил ногу на пол, и потрогал лоб. Он просто огнем горел. Черт, черт, черт, черт! Как же так?! Как же это произошло? Да очень просто, я уже болел, где-то заразился, а сегодняшний мороз усилил начавшую довольно вяло развиваться болезнь.
 
Дверь приоткрылась и показался Митька.
— Вон! — я заорал, вкладывая в этот крик все оставшиеся силы. — У меня оспа. Пусть придет кто-нибудь, кто уже болел.
Дверь захлопнулась, а я понял, что не дойду до кровати. Ноги подкосились, и я рухнул на пол. Некоторое время перед глазами еще мелькали отблески свечи, стоящей на прикроватном столике, а затем она погасла, и меня окружила темнота.