Принцип Новикова. Вот это я попал (СИ)

  
Глава 20
 
Почему-то очень часто люди думают, что можно махнуть шашкой, чтобы избавиться от существующей проблемы, и на этом все, начинай, считай, что с чистого листа. Твори, реформируй, твой народ все схавает, и переварит, ведь ты — император! Как бы ни так. Любая реформа, абсолютно любая, будь то даже изменение названия кошки на, например, кошку домашнюю, вызовет протест, отрицание и появление кучи недовольных этим решением. Почему именно кошку? А почему именно на домашнюю? Лучше на императорскую! Да, о чем ты говоришь? Бедная кошечка, как же она сейчас жить-то будет, став «кошкой домашней»? Вообще не нужно было никак называть! Это я сейчас утрирую, конечно, но в большинстве случаев так оно и есть. Реформы же, которые я собираюсь проводить в дальнейшем, гораздо глобальнее и вызовут куда больше негатива по первости. Проводить их, постоянно отражая нападки тех, кто остался бы верен Верховному тайному совету, полагая, что я наплевал на сами основы законности, плюнув в первую очередь на завещание покойной императрицы, да, это было бы то еще удовольствие, если бы я поступил как-то иначе, чем сейчас.
— Государь, де Лириа приперся, гнать его в шею, али поговоришь? — Репнин в последние сутки часто улыбается, хотя в предыдущие две недели всем откровенно было не до смеха.
— Пусть зайдет, — я стоял у окна и смотрел в темноту ночи. В стекле отражался только я сам и свеча, горящая на столе. Но вот дверь приоткрылась и вошел де Лириа. Вошел решительно, бледный, сжавший губы, уже одетый в дорожный плащ. На этот раз обошелся без реверансов.
— Как вы узнали, ваше императорское величество? — с порога спросил он, нервно оглядываясь на стоящих у него по бокам суровых гвардейцев, которые не оставят нас наедине во избежание. Что ты хочешь услышать? Что я вспомнил о твоей роли, услышав имя аббата Жюбе, с которым ты притащился в Царское село? Или, что приказал Ушакову точно узнать, кто еще из Долгоруких принял католичество, таскаясь по заграницам? А узнав, едва не дал заднюю, потому что испугался, что придется противостоять самому Ватикану, но потом сказал себе, да какого черта? Это моя страна, и никогда Яков Долгорукий, ставший никем иным как иезуитом, не станет здесь насаждать свои порядки. Что никогда та католическая шобла, которую приютил в своем доме Василий Лукич Долгорукий, не начнет нового раскола церкви, которую они позиционировали как слияние и создание принципиально новой конфессии. Про княгиню Долгорукую, в девичестве Голицыну, принявшую вашу религию, и переманившую в нее с помощью своего духовника, незабвенного аббата Жюбе половину своих родичей, включая, кстати, и Екатерину, об этом ты хочешь услышать? Ничего не ответив, я пожал плечами и улыбнулся, продолжая разглядывать бледного посланника в темном зеркале окна.
— Вы совершили самый большой грех из всех, который можно совершить, играя в дипломатию, господин де Лириа, вы совершили ошибку, а за все ошибки приходится платить, — мой голос звучал ровно, и я не мог собой не гордиться в этот момент.
— Я недооценил вас, ваше императорское величество.
— Верно, недооценили. И в этом и заключалась ваша ошибка. Вы мне глубоко симпатичны, поэтому я позволю вам самому найти оправдания перед Филиппом, почему вы покинули мою варварскую страну. Ведь это была ваша личная инициатива, начать кровавую бойню, возглавив образовавшуюся в итоге пародию на церковь, и к нашим делам с нашим царственным собратом она не имеет никакого отношения, — он сжал кулаки, но ничего не ответил. — И еще, никогда не пытайтесь усидеть на нескольких стульях одновременно, это чревато множеством неприятностей.
Де Лириа смотрел на меня еще некоторое время, затем развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Я снова улыбнулся. Изолировать от вашей шайки-лейки Феофана, и Феофилакта, которого не понятно каким образом вы умудрились привлечь на свою сторону, было прекрасной идеей. Ну и что, что со стороны этот выпад выглядел как блажь подростка, сработало ведь. И самое главное, я сумел изолировать и от вас, и от них Дашкова, которому уже никогда не стать главным инквизитором Священного Синода, и не погубить сотни прекрасных ученых, выросших в тиши монастырей. И только ради этого я еще раз согласился бы выглядеть малолетним придурком. Да хоть еще десяток раз, мне не жалко, а четырнадцать лет императора все спишут.
 
Вместе с де Лириа Россию покидали посол Франции, я так и не запомнил, как зовут эту тряпку, и половина Долгоруких, принявших в свое время католичество. Как я и обещал Екатерине, казней не было. В данном случае было полная конфискация имущества и пинок под их благородный зад. Пускай в Европе рассказывают, какой тварью оказался-то на самом деле ветреный и кажущийся таким безопасным Петрушка.
Дверь снова открылась и в кабинет вбежал возбуждённый Ушаков, потрясая какой-то бумагой.
— Вот, перехватили курьера, как ты и говорил, государь, — в его взгляде я прочитал восхищение своей гениальностью и прозорливостью. Эх, не буду я тебя разочаровывать, говоря, что я просто знал про этот документ, и догадывался про то, когда именно его составят.
— Какого числа датировано? — какой интересный вид на самом деле. Я смотрю в окно, а вижу свое отражение и отражение Ушакова. Никогда не интересовался оптикой, надо бы восполнить пробелы в своих знаниях.
— От пятнадцатого января, государь.
— Все подписались? — вот сейчас я волновался. Это была самая ненадежная часть моего плана, основанная всего лишь на догадках.
— Все пятеро! — Ушаков потряс зажатой в кулаке бумагой. — Вот же курвы, мать их ети.
— Производи аресты, — я прикрыл на мгновение глаза. Сработало. На сто процентов сработало! Я так и думал, что свои «Кондиции», призывающие на царствование Анну Иоановну, они составят раньше, чем объявлено будет о смерти императора. Я всего лишь предположил это, слишком уж быстро Аннушка прискакала, еще тело Петра не успело остыть, как она начала похоронами распоряжаться. Теперь же эта дата: пятнадцатое января — стала значимой в обвинение в измене, заговоре с целью убийства молодого императора, чтобы не терять из рук ускользающую постепенно власть. Долгорукие же замарались дважды, впереди «Кондиций» составив поддельное завещание, которое у них таинственным образом пропало, и они были вынуждены пойти на план Голицына, в итоге стоивший им головы в той истории и мало чем хорошим светивший в этой. Правда в той истории их план с завещанием зарубил сам Голицын, но какая разница, что было там и что произошло здесь.
Да, еще сидя в Царском селе, изучая и готовясь, я долго думал о том, как поступить? Ответ был очевиден: хочешь жить и править — избавься от Тайного верховного совета.
Вот только просто избавиться было мало. Нужно было сделать так, чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что совет можно каким-то образом реанимировать. К тому же, я не собирался оставлять на воле Остермана, Голицына и Головкина, как произошло в известной мне истории, когда эти граждане умудрились вывернуться и даже еще больше возвыситься. Мне нужно было убрать весь совет, в полном составе и таким образом, чтобы ни в одной горячей гвардейской голове, кроме искреннего возмущения этими товарищами, никакой другой мысли даже не зародилось. Мог ли я просто отдать приказ их убить? Да легко. А дальше что? Радостно погрузиться в бунты, в постоянные интриги еще на протяжении как минимум двух лет, пока мне не исполнится шестнадцать, когда все знатные роды вознамерятся попробовать себя в роли временщиков? А оно мне надо? И о каких в этом случае реформах может вообще идти речь?
 
А может быть устроить кровавый террор? И уничтожить весь цвет нации, тех же: Ушакова, Трубецкого, Радищева, Миниха, которые при других обстоятельствах очень даже рьяно бросились поддерживать Аннушку и хрен пойми что, устроенное Бироном? Ну, я конечно мог и так поступить, вот только зачем, если нужно было всего лишь немного подождать и подыграть временщикам, временами изображая из себя безвольную тряпку. От меня-то не убудет, сейчас-то всем уже понятно, что волчонок в волка начал превращаться.