Прощание славянки (СИ)

— По мне, ерунда все это, — возразил Бен. — Уж времени-то прошло… Хотя я слышал, эта дрянь может накапливаться в различных предметах, оставшихся на месте взрыва.
— Погодите, вы о чем? — Напряглась Катерина. — Какой взрыв, какая радиация? Куда ты нас привел?
— Обыкновенный ядерный взрыв, отсюда и радиация. Да не трясись ты! Взрыв был подземный, это раз. Произошло это аж в семьдесят восьмом году, это два. Нам ничего не угрожает.
Лидия верила Бену безоговорочно, но вот у Катерины его объяснение, кажется, никак не укладывалось в голове.
— Так ты говоришь, где-то рядом… Ядерный взрыв… Так. Километрах в полтораста от нас, да? — спросила она с интонацией тревожной надежды. — Или больше?
— Не совсем. Это чуть к западу, отсюда не видно. Но когда поплывем вверх по реке, я мог бы показать. За Енисеем, на западном берегу, лесок сильно разросся …
— То есть не здесь, где мы находимся?
— Конечно, не прямо здесь. На том берегу, говорю, деревья разрослись, из-за них и не видно. Но это то место…
— То место?! — Катерина перешла на визг. Назар в испуге вскочил на ноги. — Ты так спокойно сообщаешь нам, что мы находимся практически на месте ядерного взрыва! Мы здесь спали, ели. Таким как ты, может, радиация и нипочем, но мы! С нами-то что будет?
— Ничего не будет, не помрете! В крайнем случае, станете как я. Шутка, — счел необходимым пояснить Бен, глядя в округлившиеся от ужаса глаза Катерины. — Я уже сказал — взрыв был подземный! То, что было, давно полураспалось. Какие же вы все молодые и глупые… — он сбавил тон и опустился на траву. — Не радиации тут нужно бояться. В этом месте такая концентрация человеческих страданий и рухнувших надежд, что от одного этого заболеть можно.
— Каких страданий? О чем ты? — тихо спросила молчавшая доселе Лидия и села рядом с Беном.
— О тех, кто жил и умирал в поселке Ермаково. Этот поселок родился как агломерация нескольких лагерей и сектора вольнонаемных. Много здесь было разного люду: и ссыльные, и только что освободившиеся политические, и вольные… Встречались и настоящие урки. Много было невыездных, кто мечтал уехать отсюда и не мог. Но пришел семьдесят восьмой год, к тому времени зоны были давно ликвидированы… Геологи собрались произвести здесь глубинный взрыв. Решили, что на территории поселка им будет удобнее всего… и им разрешили. Поселок был уничтожен, людям приказали уехать, бросив свои дома. Некоторые из них потом обосновались в Городе. Для многих это стало трагедией. Взрыв вызвал подземный толчок, от которого покосились дома, обвалились печные трубы, а на поверхность Енисея всплыли центнеры оглушенной рыбы, и река унесла мертвечину в океан. Двадцать килотонн жахнуло — это вам не баран чихнул.
— Как, — ахнула Катя, — так близко…
— Да, у нас так. Практически в шаговой доступности от Города. Но что сделаешь, когда на одной чаше весов трагедия людей, а на другой — привычная логика московских людоедов?! Прошло несколько лет, и поселок перестали обозначать на географических картах. Логично — сначала уничтожили физически, буквально, потом попытались стереть из людской памяти. Как же я их… — Бен захлебнулся собственными словами, — …как ненавижу!
— Но ведь этот поселок, был, наверное… — неуверенно начала Катерина.
— Не самый красивый? Да, не самый! Да я прямо скажу — некрасивый! И не самый благоустроенный. Так ведь и Город тоже не был лучшим местом на земле. Убогая архитектура, суровая, темная полярная зима, удаленность от всего, что принято называть цивилизацией. Он что, по-твоему, тоже не имел права на существование?
— Я вовсе не хотела… Я не то…
— В нашей стране что, право на жизнь имеют только самые-самые? — Бен пришел в исступление. — Жизни остальных ничего не стоят? А Ермаково, между прочим, возник на месте станка[1] сибирских казаков. Они шли… продвигались на север, не рассчитывая на поддержку ни с воды, ни с воздуха, а вокруг были лишь дикие звери да тучи сибирского гнуса. Они основали здесь свой станок и назвали его, может быть — кто знает? — в честь самого Ермака Тимофеевича. Вряд ли они предполагали, что на этом месте будут твориться… такие вещи. А потом и вовсе… Достаточно лишь раз нажать на красную кнопку, и все. Все! Вот иностранцы, те умнее были, взрывали бомбы на всяких бикини — блин! — танкини. У себя-то дома не взрывали! Только наши умники додумались сделать это здесь, на этом побережье!
 
— Для тех, кто принимал решения в столичных кабинетах, мы никогда не были своими, — заметил Никита. — И они для нас не свои.
Но Бен не успокоился — Катя, не желая того, задела очень тонкую и болезненную струнку его души.
— Так и среди людей, если кто не заметил, некрасивых больше, чем красивых, несчастных больше, чем счастливых, посредственных — чем талантливых. Но все имеют право жить! Знаете, был такой человек, Михаил Шемякин, друг Высоцкого… — Бен обвел молодежь взглядом, убедившись, что никто о таком и не слышал. — Он однажды сказал: «Я всю жизнь влюблялся в некрасивых женщин. Красивых я уступаю людям без воображения». Впрочем, красота тоже ничего не гарантирует. Озеро Лама называли «Северной Швейцарией», и это место должно было остаться прекрасным. Но и туда добрались со своими взрывами.
Бен встал и пошел к берегу. Ему хотелось побыть одному, но остальные, не сговариваясь, побежали за ним. Ночь была прохладная, ясная. Рябь на реке была почти не видна, но все явственно чувствовали рядом с собой присутствие неодолимой природной силы Енисея.
Бен подошел к самой кромке воды. Его душили рыдания, но в силу своей физиологии он не мог ни рыдать, ни плакать, а просто издал невнятный вой. Попытался поклониться негнущимся туловищем в сторону мертвого поселка, но не смог. Махнул рукой, повернулся, пошел.
Остальные молчали. Не от черствости души — они вовсе не были черствыми. Просто люди не знали, как вести себя, соприкоснувшись с великими и ужасными событиями минувшей эпохи, с самой Историей. Это естественно — в своей обыденной жизни мы не сталкиваемся ни с чем подобным, столкнувшись — не можем подобрать подходящие слова, а потом становимся уже не такими, как прежде.
Когда все вернулись к стоянке, Бен сидел у огня как ни в чем не бывало.
— Думаю, ребята, вы все верно рассудили, — произнес он совершенно обыденным голосом. — Я бы тоже в Ермаково не сунулся и тамошнее железо брать бы не стал. Сам черт не разберет, что там под ногами валяется… Не угадаешь, где там обычные железки, что источает радиацию, а что кровью, потом или слезами полито.
[1] Станки (здесь) — казенные поселения сибирских казаков, основанные в XVII–XVIII вв., расположенные через 20–25 км и предназначенные для перевозки почты
  
Глава 16. Погоня
 
Утро выдалось холодное, влажное. Туман, расстилавшийся над гладью реки и низкой прибрежной полосой, кажется, никак не мог решить, подниматься ему к небу или нет, и вместо этого заползал все дальше вглубь берега. На ветру шелестела сероватая, словно поседевшая от инея трава.
Вдали, сквозь кроны полуоблетевших деревьев, можно было различить силуэт массивного разрушенного здания. Когда-то его венчали несколько дымовых труб, сейчас же уцелела лишь одна, устремленная в серое небо как последний дающий надежду маяк. Лидии захотелось непременно добраться туда, но это было не так-то просто: стоит лишь чуть отойти от каменистого берега, и неминуемо окажешься в объятиях высокой росистой травы и густого кустарника, готовых в любую минуту окатить путника ледяным душем, а дальше и вовсе простирался труднопроходимый бурелом.
 
Лидия набралась храбрости, пошла сквозь траву, держа курс на последний маяк, и с изумлением обнаружила, что не встречает сопротивления и не чувствует холода росистых капель. Это было удивительно и приятно. Она хотела было снять с куста пригоршню росы, и поразилась тому, что не видит своих рук. Собственно говоря, она не видела ничего своего: ни рук, ни груди, ни кончика носа. Она смотрела на мир словно не из своего тела. Это Лидию почему-то нисколько не смутило, но вместо этого ее тяготила какая-то смутная, но навязчивая неправильность бытия. Она повертела… Нет, не головой… Лидия повернула направление взгляда на триста шестьдесят градусов, описав окружность, и только тут заметила, как за рекой встает солнце. Было и еще что-то странное… Наконец, до нее дошло — краски! Белесый туман и серое небо — это в порядке вещей, но те деревья вдали наверняка должны были быть ярко-желтыми! Сейчас же все выглядело тускло, серовато…