Зайтан-Бродяга (СИ)
— Забудь. — Отмахнулся Серёга, поглядывает в сторону яра, высматривает. — А вон и врушка собственной персоной. Ты это, ну. — Вертит головой Серёга, топчется на месте. — Хороший ты мужик Бродяга. И не жених. — Улыбка до ушей, глаза горят, радуется. — Бродяга, дружище. — Обнял меня прижал к себе, хлопает по спине. Отстранил и спрашивает. — Я пойду?
— Иди. — Гляжу ему в спину, а сам думаю. Вот как жизнь всё перекрутила, переиначила. Зверья зубастого боюсь, а лезу к ним в зубы. Страшусь как бы в Тихом камнями не завалило, а в проломы и трещины голову засовываю. В болоте каждый шаг может стать последним, второй день мокну и ничего. На девку залез и сбежал. Вот и выходит — боюсь я её больше чем Тихого, зверья и болота вместе взятых. Почему?
Присел на травку, выложил из торбы бусы и замотанные в лопухатого мешочки шипаря, отложил в сторону, пусть мешочки просохнут. Три штуки осталось. Почему больше не срезал? Ну да, на лопатины позарился. И где они теперь?
Умастил мешок под голову, обнял винтовку и прилёг. Хорошо здесь, жучки стрекочут, бабочки с цветка на цветок перелетают, птицы щебечут. Плывут тучи, толкают друг-дружку пузатыми боками, гонит их ветер, подгоняет.
— Чего это ты отлёживаешься? — Слышу Карлухин голос, задремал я малость. — Чудит твоя девка. Морду разрисовала.
— Пусть чудит. — Повернулся на бок, положил винтовку, спать хочется.
— И то верно. Пускай чудит. — Согласился Карлуха. — Бродяга. — Толкает мелкий в плечо, нет от него покоя.
— Чего нужно? — Спросил не оборачиваясь.
— Мы идём к схрону или нет?
— Идём.
— Так пошли. Хватит дрыхнуть. — Потянул Карлуха за мешок, хочет забрать подушку.
— Отвяжись.
— Чего это я должен отвязываться. Неохота мне по ночи гулять? — Нудит Карлуха. — Зверьё этого только и ждёт.
— Нет здесь зверья.
— Как это нет?
— А вот так. Нет и всё тут. — Поднялся, побросал в торбу пожитки, винтовку на плечо и побрёл по пояс в траве.
— Ты куда!?
— Куда нужно. — Проворчал себе под нос и ускорил шаг. Надоели все, хочу побыть один.
Иду, бреду не оглядываюсь. Впереди пригорок, кусты большие раскидистые. За ними шалаш, бывал я здесь с дядькой Толганом. Внизу под пригорком озерцо, вода в нём красная. После дождей оно разливается, рыба гуляет. Дядька запруды ставил, подолгу мы с ним рыбачили, рыбу сушили.
Шалаш покосился, завалились жерди. Бросил под провисшую крышу ружьё, привалил торбой. Кострище поросло травой, и только бревно лежит такое же чёрное, как и прежде. Уселся на бревно смотрю на шалаш, носком ботинка траву притаптываю. Заросло кострище, трава до колена, едва видны штыри под казан. Некому наводить порядок.
— Грустишь? Вспоминаешь? — Спросила девка и присела рядом. Ходит она бесшумно, подкралась я и не услышал.
— Как нашла? Выследила? — Посмотрел на неё, нет рисунков, умылась. Времени прошло всего ничего, неужто к озеру успела сбегать?
— А ты подумай. — Положила голову мне на плечо, вздохнула.
— И когда ты всё успеваешь? — Спросил, а сам боюсь пошелохнуться, не хочу потревожить. Пахнет от неё травой ландышицей. Вдыхаю осторожно, не хочу, чтобы заметила.
— Дурак ты Бродяга. — Сказала и поднялась. Встала напротив, запустила ладошки в мои волосы, прошлась по ним как гребёнкой. — Не нужно меня бояться, врут болотники.
— Я и не боюсь.
— Боишься ещё как боишься. — Хохотнула игриво, перепрыгнула через кострище и побежала вниз. — Догоняй Бродяга! Айда проверим запруду!
Вскочил, зацепился ногой за штырь и грохнулся. Растянулся на траве, лежу и думаю — откуда о запруде знает?
— Я всё о тебе знаю. — Склонилась, протянула руку. — Неловкий ты. На ровном месте падаешь.
— Нуда, падаю. — Согласился, чего отпираться? Поднялся сам, без её помощи. Кто она вообще такая? Мной и Серёгой вертит как хочет. Почему не ухожу, терплю её издёвки?
— Спрашивай. — Присела на бревно, сорвала цветочек, разглядывает. — Расскажу всё что смогу.
— Откуда ты свалилась на мою голову. — Отряхиваю штаны, вытираю колени. Измарался, кострище хоть и старое, но золы в нём не убавилось.
— А сам не знаешь? — Хохотнула девка. — Вы меня с чердака выкурили.
— Ты же всё позабыла. — Присел на траву, смотрю с прищуром. — Наврала?
— Нет, и не гляди так. — Бросила в меня цветочком, надула губки. — Поцелуй помнишь?
— Нет. — Соврал, не краснея. Разве такое можно позабыть? — Как тебя звать?
— Кхала. — Потупила взгляд, глядит на обмотки.
— Откуда о запруде знаешь?
— Да так. — Пожала плечами. — В Тихом, ты женщине помог. Спрятал в своей лёжке. Помнишь?
— Помню. Не молодая, хроменькая. Года два назад это было. Разве такое забудешь? В Тихом, да ещё и по ночи мужика редко встретишь, а тут женщина.
— Это моя. — Кхала улыбнулась. — Моя знакомая. Мы тогда вдвоём были.
— Шутишь? Не было тебя, я бы запомнил.
— Айхула в тени спрятала. Тень укрывает, за ней не видно.
— Что за тень?
— Прости Бродяга, не могу сказать. Пока что не могу. Может, когда-нибудь потом?
— Договорились. — Кивнул и призадумался. Тётку, ту что в лёжке укрыл почти не помню. Лицо позабыл. Странна тётка, одна в Тихом, да ещё и ночью. Попросила воды, сделала один глоток, брала флягу полной, вернула пустую. Угостил вяленным мясом, полез за сухарями, мяса уже нет.
— Всё верно. — Кхала потёрла щёчки. — Я съела. И воду допила тоже я.
— Погоди. — Смотрю ей в глаза. Не моргает, глядит на меня. — Я же ничего не говорил. Мысли читаешь?
— Совсем чуть-чуть. Это так интересно.
— Знаешь всё о чём я думаю?
— Да. Всё-всё. Даже то, что мне не нравится.
— А другие? Ты и про них всё знаешь?
— Нет не всё. Обрывки прошлого. Думают они о разных глупостях. Кто о чём.
— А что Вы делали в Тихом? На площади, стая рвачей охотится. Охотилась.
— Ну да. Ты, с Мишкой Вольтанутым, вы их перебили.
— Ты и об этом знаешь?
— Да. — Кхала улыбнулась кончиками губ, указала пальчиком на шалаш. — Можно?
— Валяй. — Поднялся и прошёл к бревну, неудобно сидеть на траве.
— Фу. Какая мерзость. — Из шалаша возмущается Кхала. — Зачем ты эту дрянь с собою носишь?
— Сама ты. — Сказал и запнулся. — Мешочек шипаря полезная штука.
— Может и полезная, а воняет гадко. — Подошла, протягивает мне жестяную банку. Ту самую в которой чёрная мазь. — Помнишь?
— Помню. И что?
— Думай Бродяга, думай. — Улыбается, ямочки на щеках. — Твоя банка?
— Угу. Наша. — Щёлкнула меня по носу и вернулась в шалаш, прячет в мешок банку.
— Почему сразу не рассказала?
— А ты бы поверил? — Встала у меня за спиной, положила руки на плечи. — Ты и сейчас не до конца веришь. — Прошептала в самое ухо.
— Зачем убежала? Там у болота. Я из куста едва вылез, спасибо мелкий помог.
— Испугалась. Болотники память стёрли. Всё позабыла, кто я и что я? — Ткнулась носиком в мой затылок и прошептала. — Когда увидела всё то, что видел ты. Грязь, слизь на каменном полу. Верёвки и себя в луже. — Обняла меня Кхала, прижалась. — Прости Бродяга. В моих мечтах, наша встреча выглядела иначе.
— В каких мечтах? Какая встреча?
— Сейчас это уже не важно.
— Наверное ты права. — Потянул Кхалу за руку и поцеловал куда дотянулся. В шею. — А знаешь. Когда я тебя первый раз увидел. — Договорить не успел, закрыла мне ладошками рот.
— Думаешь ты нам сильно понравился? Вылез из своей лёжки худой, лопоухий.
— А сейчас?
— Глупый вопрос. — Взъерошила мне волосы, присела рядом. — Спасал ты меня дважды. Айхулу приютил, укрыл на ночь. Не встречала я таких как ты. Гадкие людишки живут в наших краях, о себе только и думают.
— Я такой же.
— Нет, не такой. Рассказать про Цыньку Курносого, Валеру Пастушка, Лузьку Грудастую. Не прошёл мимо, помог, спас. И это ещё не все. Продолжать?
— Перестань. — Сказал строго. — Ничего такого я не делал. Помог — это ещё не спас. Цынька месяц как сгинул в Тихом, одни только ботинки и остались. Сожрали его. Пастушок свалился в яму, больше его не видели. Лизька ушла к вольным, о ней ничего не знаю.