Безлюдные земли

— Вот поэтому-то ты мне и нужен, — сказала она, засунула часы ему в карман пиджака и затянула две больших стяжки вокруг него, так что он оказался прикован к пассажирскому креслу и не мог двинуться с места.

Она завела мотор и, с трудом выруливая с узкого парковочного места, пояснила:

— Ты мне нужен, но я не знаю, могу ли я тебе доверять.

Электронные ворота в узкой арке открылись, и фургон тихо выехал на пустую ночную Бергсгатан. Над ними высилось здание Управления полиции, как суровый средневековый замок.

— Мы в Стокгольме, — констатировал Бергер.

Блум вела машину быстро. Он это оценил.

— А Рой и Роджер? — спросил он.

Она просто помотала головой.

Оба молчали. В парке Тегнерлунден на них со своей каменной глыбы воззрился титан-Стриндберг. Паре нетрезвых ночных пешеходов не удалось перейти Тегнергатан, Молли Блум просигналила, спугнув их и загнав на велодорожку. Дальше она пересекла Свеавеген и свернула на Биргер-Ярлсгатан. По-прежнему в молчании.

Бергеру удалось удержать язык за зубами, даже когда Блум вопреки запрету свернула на Эриксбергсгатан. Но через мгновение он кивнул на здание за окном и сказал:

— Эриксбергская клиника.

Блум бросила на него быстрый взгляд и резко сделала еще один поворот.

— Ботокс, — продолжил он. — Тебе не обязательно было говорить об этом. Почему ты это сделала?

— Я думала, ты умнее, чем ты есть.

— Про мигрень правда?

— А ты думаешь, мне хочется иметь такой вот младенчески-гладкий лоб? Но это помогает.

Он наморщил лоб и больше ничего не сказал. Промолчал он и когда они выехали на коротенькую Стенбоксгатан и встали вторым рядом у дома номер четыре. Блум быстро вышла из машины, беспомощный Бергер остался на своем месте. Она обошла машину, открыла дверь со стороны пассажирского сиденья и посмотрела на связанного Бергера. В руке у нее был нож.

— Буду ли я раскаиваться всю свою жизнь? — спросила она.

— Несомненно, — ответил он. — Если думаешь меня сейчас зарезать.

Она вздохнула и перерезала обе обхватывающие его стяжки. Бергер выбрался на тротуар, но руки у него оставались связаны за спиной.

Блум подтолкнула его вперед, они поднялись по лестнице, она отперла все замки и сказала:

— Круто суметь открыть их все.

— Спасибо. Я долго тренировался.

Они вошли в квартиру. Молли щелкнула выключателем, и мягкий, успокаивающий свет разлился по квартире. Они прошли в гостиную. Шикарный белый диван стоял весь перепачканный. Уродливые пятна ржаво-красного цвета. Бергер почувствовал себя негодяем. Негодяем, которым он и являлся. Блум подвела его к эркеру, присела на край письменного стола и посмотрела на диван.

— Вот здесь ты стоял, — сказала она и взяла со стола один из цветных блоков со стикерами. — Видел их. Может быть, слышал, как внизу в подъезд уже входят Кент и Рой. Что происходило?

Бергер вздохнул и задумался. Над диваном висела огромная фотография с альпинистами.

— Я подумал, что картина очень толстая, — сказал он, кивнув. — Тяжело, должно быть, пришлось грузчикам. Потом я увидел листок на полу и подумал о твоих шести разноцветных блоках стикеров. Я поднял записку и прочитал, достал самый маленький пакетик для улик и засунул его в зад.

— Очень в твоем духе. Ты знаешь, сколько стоил этот диван?

Бергер следом за ней подошел к картине и ответил:

— Именно поэтому мне захотелось его испачкать.

— Хм.

Они подошли к дивану. Бергер показал на пол.

— Здесь лежала записка.

Блум достала из кармана сложенный, все еще влажноватый розовый стикер, развернула его и сказала:

— Лучше повесим его на место.

Она сунула руку под огромную фотографию. Раздался щелчок, и посередине покрытой снегом горы появилась дотоле незаметная вертикальная щель. Блум отошла и наклонилась над диваном. Потом распахнула правую половину картины вправо, левую влево. Так она оказалась в два раза шире, метра четыре, и внутри обнаружилось полное, очень подробное полицейское расследование. Фотографии, заметки, счета, анкеты, выписки из реестров, копии свидетельств, билеты на самолет и — прежде всего — уйма стикеров всех мыслимых цветов.

Молли Блум поместила туда розовый листочек, прикрепила его магнитом и сказала:

— Я все время пытаюсь не думать о том, где он побывал.


Бергер осмотрел необъятный узор из бумажек. Он чувствовал, как его глаза округляются до размеров плошки.

— Черт, ты и вправду ненормальная.

— Ты все еще думаешь, что охотился за этой мразью дольше, чем кто-либо? — спросила Блум и поправила несколько заметок.

Бергер подошел ближе, скользнул взглядом влево и обнаружил собственную фотографию, сделанную в начале девятого класса. Его поразило, каким невинным был его взгляд. Тогда он еще не видел, как его сумасшедший друг пытает девочку в трухлявом лодочном домике. И еще не сбегал оттуда, поджав хвост. И не вытеснял сознательно все происшедшее. Он спросил:

— Кто расставляет у себя в спальне собственные фото в рамках? У кого есть только свои фотографии во время занятий экстремальными видами спорта? У кого настолько тяжелая мигрень, что ее можно вылечить только ботоксом? У кого в холодильнике только протеиновые коктейли и фрукты в пленке? У человека с бзиком. С манией все контролировать.

— Не с манией, — спокойно возразила Блум и показала на одну из фотографий в центре бумажного океана, на которой молодая Молли Блум в полицейской форме стояла на сцене. — Не с манией, а с целеустремленностью. Я на год моложе тебя, а полицейским стала на два года раньше, причем уже имея тогда за спиной актерское образование. А ты все это время мотался по Юго-Восточной Азии, от случая к случаю слушая курсы в университете. Философию изучал, да?

— Я думал, она даст мне ответы на все загадки жизни, — ответил Бергер, рассматривая фотографию пятнадцатилетнего Вильяма Ларссона. Лицо было действительно совершенно искореженное.

— Он бесследно исчез после девятого класса, — кивнув, сказала Молли.

— Что мы здесь делаем? — поинтересовался Бергер.

— Тут есть пустоты. Ты должен помочь мне заполнить их.

— Однако же мы потратили чертову уйму времени на весь этот маскарад, времени, которого нет у Эллен Савингер.

И тут ее прорвало. Все то напряжение, которое угадывалось в ее лице с момента, когда она вытащила его из камеры, аккумулировалось в чистый гнев. Она прижала Бергера к стене.

— А теперь слушай меня внимательно, ублюдок, — рявкнула она. — Мы оба недавно признались, что нелегально вели параллельные расследования. Мы оба признались, что знаем, кто убийца. Мы признались, что наше прошлое тесно сплетено с его. Мы оба безнадежно пропали. Понял? Твой мозг заурядного полицейского-неудачника способен это осознать?

Бергер почувствовал, что глупо таращится на нее.

— Твой аппарат должен был скрыть это, — выдавил он из себя наконец.

— Произошла какая-то нестыковка, не знаю, в чем дело. Кусок нашего конфиденциального разговора выплыл наружу, и над ним очень старательно работают, чтобы раскопать и остальное. Ты понимаешь, что это значит?

— О ч-черт.

Они стояли молча, глядя друг на друга. В конце концов Бергер сказал:

— Что до меня, то это мало что меняет. И так хуже особо некуда. Во мне уже подозревали серийного убийцу. Но для тебя все иначе.

Блум швырнула его на испачканный диван и начала кругами ходить по квартире. Бергер видел, какие мысли ее терзают. Видел, как она взвешивает за и против. Видел, как в ней созрело решение, которое изменит всю ее оставшуюся жизнь.

— Ты уже на свой страх и риск вытащила меня из-за решетки. Ты привезла меня сюда и показала свое тайное расследование. Ты уже приняла решение. Ты нарушила больше законов, чем я.

Она выдохнула. Посмотрела на него. Обвинила его во всем зле, обрушившемся на ее строго контролируемую жизнь. И он чувствовал, что это правда. Также он чувствовал, что не только это правда, но и нечто более тяжелое навалилось на него. Его лицо вытянулось.

Она заметила это. Отпрянула.

Бергер скорчился, опустился на колени, по-прежнему со связанными за спиной руками. Наклонил голову, так что лицо уткнулось в колени.

Молли Блум услышала, как он завыл. Она склонилась к нему.

— О господи, — простонал он. — Сколько их, как ты думаешь?

— У нас есть пять. Предполагаю, что их семь.

— Семь пятнадцатилетних девочек. И никому из них не пришлось бы страдать, если бы я не был таким трусом. Если бы я вступился за тебя, Вильям Ларссон оказался бы за решеткой. И не вернулся бы сейчас, став серийным убийцей. Я, чертов трус Сэм Бергер, создал его.

— Но ты ведь понимал это все время?

Он не сразу смог прекратить вой. Собравшись с силами, Молли протянула к нему руку и положила на плечо. Так они просидели какое-то время. Потом она заговорила:

— Я думаю почти так же. Я тоже струсила. Мне удалось вырваться, но я ничего никому не рассказала ни тогда, ни потом. Я прожила все эти годы, не делясь воспоминаниями ни с кем.

Бергер всхлипнул и сказал:

— И это в свою очередь моя вина.

— Да. Хотя я тоже могла бы его остановить.

— Черт. А теперь у нас совсем нет времени?

— Не знаю, как далеко они продвинулись с анализом записей допросов. Мой начальник Август Стен подчеркнуто недоверчив со мной, Кент и Рой, возможно, уже поднимаются лестнице и вот-вот окажутся у нас под дверью.

— Опять, — сказал он и поднялся. — О нет, только не сейчас.