Безлюдные земли

Она тоже встала, выпрямилась и подытожила:

— По крайней мере, ясно одно: эта картина оставаться здесь не должна.

— Да она же небось весит тонну.

— Именно так она и должна была выглядеть.

Бергер посмотрел на Блум. Она встретилась с ним глазами. Их взгляды скрестились.

— О’кей, — сказал наконец Бергер. — Вильям Ларссон разбрасывает повсюду улики, чтобы за его кошмарные поступки за решетку отправился я. Но знает ли он, что по его следу идешь ты?

— По-моему, нет повода это подозревать.

— Есть.

— Есть?

— Какой у тебя рост?

Она в недоумении посмотрела на него и не сразу ответила:

— Метр шестьдесят девять.

— Точно. Ловушка.

— Что?

— Ножи в доме в Мерсте. Они были отрегулированы не под обычный рост полицейского, даже такого невысокого, как Экман. Они были отрегулированы под средний женский рост. Или, возможно, точно под твой, Молли. Если, конечно, теперь мне будет позволено называть тебя по имени…

Если бы у нее получилось, она бы наморщила лоб. Она задумалась.

— О’кей, — кивнула она и снова достала нож. Бергер видел, что в ней продолжается внутренняя борьба.

Потом она вздохнула и перерезала кабельную стяжку у него за спиной.

Их взгляды встретились. Бергер показал на доску.

— Стало быть, она не весит тонну?

— Нет. Я и еще один человек внесли ее наверх, когда я сюда переехала.

Он кивнул и с трудом начал отодвигать запачканный диван. Махнув рукой в сторону розового стикера со словами «ВЛ плас. хир. Сауд.?», сказал:

— Только не говори, что ты нарочно оставила его здесь.

Она подошла к другому краю дивана и ответила:

— А вот этого ты никогда не узнаешь.

Она медленно закрыла свою половину картины. Он сделал то же. То, что висело сейчас на стене, было лишь огромной фотографией с командой альпинистов на склоне покрытой снегом горы. Вместе они медленно сняли картину со стены. Она действительно оказалась не слишком тяжелой. Похоже, сделана из пенопласта, возможно, бальзового дерева. Они вынесли ее в прихожую. Молли открыла дверь в осеннюю ночь. Шуметь на лестничной клетке посреди ночи было бы глупо, и Бергер не высказал всего того, что хотел бы сказать, когда Блум запирала дверь и они неуклюже тащили картину вниз по лестницам, открывали все двери, запихивали ее в фургон, пока она не промокла окончательно, и усаживались в машину сами.

Несколько минут они просто сидели молча. Слабый свет уличных фонарей сбегал затейливыми узорами по лобовому стеклу, растекался, исчезал, возрождался.

Бергер сделал глубокий вдох и посмотрел на Блум. Наконец, ее взгляд оторвался от игры огней на стекле, и она повернулась к Бергеру.

— Мы не только пытались изничтожить друг друга каждый в своей допросной, — сказал он после долгого молчания. — У нас есть прошлое, которое делает нас крайне неподходящими друг для друга партнерами. Ты серьезно считаешь, что мы должны работать вместе?

Казалось, она впервые по-настоящему встретилась с ним взглядом, не играя роли. Потом она отвернулась и с нетерпеливым жестом, глядя в лобовое стекло, сказала:

— Это единственный путь.

Бергер спросил:

— Ты действительно думаешь, что мы не можем объяснить всего этого и вернуться? Провести настоящее полицейское расследование?

Помолчав, она ответила:

— И ты, и я злоупотребили служебным положением. Нам предложат немедленно сдать удостоверения и служебное оружие. Нас вышвырнут, а на наше место придет группа в меру заинтересованных в ведении нашего расследования невнятных людей. Это не пойдет на пользу Эллен Савингер.

— Ты имеешь в виду Аллана.

— Я имею в виду Аллана и я имею в виду Августа. Аллан и Август. Августу плевать на это, для него СЭПО означает безопасность государства и только, его действия сведутся к тому, что он надолго отправит меня за решетку. Взгляды Аллана тебе известны лучше, чем мне. Он вбил себе в голову старую добрую социал-демократическую мысль, что в Швеции нет серийных убийц и вряд ли есть думающие убийцы. Его желание верить в шведскую безгрешность превратит Вильяма в нелепого, умственно неполноценного похитителя, который совершает нечто подобное впервые. Тебя, может, и не вышибут так жестко, как меня, но вряд ли доверят какие-нибудь серьезные задания. Как насчет архива? Рядовой служащий в полицейском архиве?

— То есть ты предлагаешь, чтобы мы… перешли на фриланс?


— Разве не за ним будущее? — сказала Молли Блум, и пусть Бергер не в первый раз видел ее улыбку, и пусть эта улыбка была откровенно мрачной, но это, во всяком случае, была улыбка, причем адресованная Сэму Бергеру. Он тоже улыбнулся, и тоже, наверное, мрачно.

— Ладно, — согласился он, помолчав. — Я предполагаю, ты присмотрела для нас какое-нибудь хитрое тайное место СЭПО? Что-нибудь в духе конспиративной квартиры ЦРУ, находящейся на отшибе?

— К сожалению, все они находятся под очень тщательным наблюдением.

— Мы бежим, не имея ни малейшего понятия, куда бежать? Это ведь ты думала, что я умнее, чем я есть? Не наоборот?

— И без того было трудно добраться до точки, где мы находимся сегодня, — хмуро сказала она. — Придется поселиться в каком-нибудь мотеле.

Их взгляды встретились, скрестились. Было совершенно очевидно, что оба хотят, чтобы другой сказал то, о чем они думают. О чем они оба думают.

Бергер потер лоб и пришел к выводу, что это его жребий. И начал:

— В принципе мы, конечно, можем поселиться в мотеле. Почему бы нет.

Блум молча смотрела на него. Он издал стон и продолжил:

— Или мы, не медля, попробуем захватить Вильяма…

Ее взгляд никак не изменился. Он остался совершенно таким же. Она не собиралась облегчать Бергеру задачу.

— Лодочный домик, — тяжело выдохнул он.

Она продолжала смотреть на него. Он развил свою мысль:

— После Мерсты положение изменилось. Теперь он знает, что и ты за ним охотишься. Разве наше тайное знание об этом случае не подсказывает нам, что он сидит с Эллен в лодочном домике?

Молли Блум, наконец, отвела взгляд, и он унесся куда-то вдаль, далеко от Стенбоксгатан.

Наконец, она сказала:

— Никогда не поеду туда снова.

Бергер выждал немного и сказал:

— Мы оба уже давно подозреваем Вильяма Ларссона. Мы оба знаем, что существует место, напрямую связанное с нашими подозрениями. Не говори мне, что ты туда не ездила.

Она сидела молча, глядя в неизвестную даль. Бергер снова заговорил:

— Во всяком случае, я там побывал. Тихо, мертво и пустынно давным-давно.

Она медленно кивнула и неохотно призналась:

— Я тоже там была. Там было пусто.

— Ты что-то знаешь о доме?

— Стоит все там же на берегу Эдсвикена. Огорожен и нетронут, пока тянется долгая судебная тяжба между двумя фирмами, которые на него претендуют.

Бергер посмотрел на нее и сказал:

— И все же разве нет безумной, извращенной логики в том, что Вильям должен вернуться туда, откуда все началось? И разве не пригласил он туда нас обоих? Не сидит ли он там, держа Эллен прикованной к часовому механизму, как когда-то держал тебя? Возможно, он сидит там и ждет нас?

И снова по телу Блум пробежало что-то, что было заметно везде, кроме лба, которым она оперлась на левую руку.

— Ну, что ж, — продолжил Бергер. — Тогда мы поедем в лодочный домик. И найдем Вильяма Ларссона.

Она смотрела на него чуть дольше обычного, и только потом завела мотор. Включились стеклоочистители. Блум выехала на Энгельбректсгатан, ведущую вдоль темного как смоль парка Хумлегорден. Они почти доехали до перекрестка с Биргер-Ярлсгатан, когда Молли вдруг заехала двумя колесами на тротуар и остановилась. Если не считать изредка проезжающих мимо такси, на улицах вокруг Стуреплан вообще не было никакого движения. Бергер понял и показал на перекресток.

— Действительно как рыцарь на распутье.

Блум отреагировала мрачной гримасой.

Бергер сказал:

— Налево — на Кунгсхольмен в здание Управления полиции, наперекор всему пытаться избежать увольнения и вдолбить правду начальству, которое не слишком отзывчиво. Направо — в Соллентуну и лодочный домик, к Вильяму Ларссону, к Эллен Савингер. К пугающей свободе.

Блум смотрела в окно. Черные щетки метались по лобовому стеклу. Оно становилось то совершенно чистым, то непроницаемо залитым дождем. Но и она тоже видела эти два пути.

Необычайно явный, жизненно важный выбор.

— Налево или направо? — спросил Бергер. — Последний шанс. Твердая почва или… безлюдные земли?