Человек с двойным лицом
Часть 36 из 58 Информация о книге
Переплыли реку, оставили лодку на ее прежнем месте, как следует закрепили. Майор приказал: – Всем там сейчас делать нечего, пойдем мы с Коганом. Остальным – прикрывать. Сосновский улыбнулся: – Появится прохожий – валить? – Сигнал подать и пропустить. Все, идем, Боря. Шелестов и Коган, подсвечивая себе фонариками, подошли к плетню. На них сразу же с громким лаем бросилась цепная овчарка. – Тьфу ты! Принесло тебя, – прохрипел Коган. – Отходим, – приказал Шелестов. Отошли. – И что дальше? – спросил капитан. – У тебя из жратвы ничего нет? – Сухари. Две пачки. Это «НЗ», постоянно со мной. – Брось овчарке. – Она сожрет и опять залает, еще хозяев поднимет. – Но не убивать же ее, с потрохами себя выдадим! – Ладно попробую, но вряд ли. Дворняга повелась бы, а овчарка… Хотя, и овчарки разные бывают. Они опять подошли к забору. Пес сердито зарычал. – Ну чего ты? Хорошая же собака, а лаешь? Я же не лезу на твой участок. Пес склонил набок голову, казалось, что слушает капитана. Но стоило Когану сделать движение, собака снова зарычала, уже совсем грозно. – Ну вот – на тебе. На него сухари тратишь, а он еще рычит. Коган бросил второй сухарь. Овчарка поймала его на лету, клацнула острыми зубами и вопросительно уставилась на незнакомца. – Позавтракала, псина? В ответ последовало тихое рычание. Стало ясно: спокойно работать возле плетня овчарка не даст. Скрипнула дверь, послышался молодой женский голос: – Буран! Ты чего? Пес вильнул хвостом – это был хороший знак. Собака, виляющая хвостом, настроена миролюбиво. Хуже, когда хвост неподвижно висит. Тогда можно ожидать от собаки все, что угодно. К плетню подошла женщина, закутанная в платок: – Ну ты чего, Буран? Чужой? Пес вилял хвостом. – Нет, кошаки, наверное. Молчи, а то разбудишь соседей. Женщина внимательно осмотрела тропинку за плетнем, прислушалась, затем взяв овчарку за ошейник, пошла с ним к городьбе внутреннего двора. Коган облегченно вздохнул, вытер платком вспотевший лоб. Обернулся. Шелестов показал ему большой палец. Пес еще раз тявкнул из-за внутренней ограды и замолк. Замолчали и соседские собаки. Шелестов приказал: – Осматриваем местность от берега до начала этого участка, особенно у калитки. Ты справа, я слева. Сходимся у калитки. – Понял! Но как тщательно они ни искали, ничего не нашли. Потом перешли к соседнему участку справа – опять ничего, то же самое и слева. – Похоже, кто-то тут хорошенько прибрался, – проговорил Коган. – Но Маханов где-то здесь, в одной из этих хат. – И чего? Не обходить же их? – Узнаем, кто живет в этих хатах, Анастасия должна знать. Уходим. Как только офицеры ушли, из-за старой яблони показалась женская фигура. Клавдия слышала, о чем говорили незнакомцы. Она, не мешкая, бросилась в хату. Маханов три дня пролежал без сознания. То его бросало в жар, то тряс холод. Местная повитуха приносила свои снадобья, но они не помогали. Хорошо, что рука гнить не начала. Бабка обработала ее спиртом и крепко перевязала бинтом. Ко 2-му числу Маханов мог уже ходить. Он спал с Клавдией, и, как ни странно, совесть его не мучила. С ней было хорошо, все по-простому, не надо никакой игры. В Москве с Тамарой было иначе. Иногда Николаю казалось, что она вышла за него замуж только по настоянию отца, прознавшего, чем занимается молодой человек и просчитавшего выгоду от этого брака. Странно еще, что Тамара напрочь не хотела детей. Род прежних занятий Клавдии, и это тоже было удивительно, совершенно не смущал Николая. Возможно потому, что она давала ему в постели то, чего он никогда ни от кого не получал. Ну, были у нее мужики, а почему бы им не быть? Женщина молодая, в самом соку, ей без ласки нельзя – болеть будет. Да и где те мужики? Важно, что Клава не бросила его в нынешнем состоянии, притащила к себе, выходила. С ложки, бывало, кормила. Стала бы так Тамара? Вряд ли. Она тут же бы ушла от немощного и уже не имеющего ценности мужа. Бросила, чтобы не дай бог, себе не навредить. Николай все более стал замечать за собой, что обращается к Богу, хотя считал себя убежденным атеистом. Многое в его мировоззрении изменила Клава всего за несколько дней, слишком многое, чтобы вот так легко расстаться с ней. Той ночью она встала с кровати, заслышав лай Бурана: – Чужие, что ли, объявились? – Да мало ли кто ходит возле берега? Может, рыбаки? – Сейчас никто не ловит, не до того. Ты лежи, а я посмотрю. А то еще прибьют Бурана сдуру. А может, это за тобой? – Кто? – Ну, кто все время гонялся… Ведь было же такое? Маханов не помнил, как рассказал о себе правду. В таком состоянии был – до конца не осознавал, что делает. Клавдия, завернувшись в старый пуховый платок, бесшумно вышла в сени. Вернулась минут через двадцать, растерянная, испуганная: – Тебя, Коля, ищут! Такие вот дела. – Кто? – приподнялся он на кровати. – Двое их. Смотрели тропу от берега до плетня, хорошо, я до того убралась там: кровь-то осталась и у реки, и у калитки. Ничего не нашли, но один сказал: «Маханов где-то здесь». – Значит, они точно не знают, что я у тебя? – Нет, но долго ли узнать? – Кто же это может быть? Диверсанты? Те бы так тихо не действовали. Ломанулись бы в хату. А эти, вишь, отошли. Может, кто из Москвы? – И как бы они здесь оказались? – Могло начальство послать. – Тогда они обошли бы с милицией все дворы. Перекрыли бы выходы с огородов. – Тоже верно. Непонятно. – Надо тебе переселяться, Коля. И сегодня же. – Интересно, куда? – Да я вот думаю… Она морщила лобик и от этого казалась такой беззащитной в этом безжалостном мире. Думала недолго: – Придется идти к бабке Варваре. Больше некуда. Ее хоть режь на куски – не выдаст. Только ей заплатить надо. – У меня нет денег. – У меня есть. Кое-чего накопила, ты же знаешь, чем я занималась… – Не смей мне об этом говорить. Забудь. Ничего такого не было. Она улыбнулась: