Дети грозы. Книга 3. Зови меня Смерть

— Дайм, дери тебя…

— Ты хочешь, Бастерхази? — спросил Дайм, резко развернувшись и схватив Роне за отвороты бессовестно элегантного черного камзола. Раньше, пятнадцать лет назад, Бастерхази себе таких не позволял, как и шелковых черных плащей с кровавым подбоем. — И не юли, Хиссов сын. Да или нет. Ну?!

— Да. Да! Я хочу. Больше всего на свете. Доволен?

— Нет. Буду доволен, когда мы это сделаем. Сейчас, Бастерхази. Я не хочу ждать еще шисовы пятнадцать лет, пока ты соизволишь решиться!

Несколько мгновений Роне смотрел Дайму в глаза — прямо, не моргая, и Дайм видел в его глазах отчаянную, рвущую сердце надежду. На миг ему показалось, что вот сейчас, сию секунду, Роне скажет: «Да, мой свет», — и все будет хорошо.

Но Бастерхази тяжело сглотнул и, не отводя взгляда, сказал:

— Завтра. Когда ты все вспомнишь. Если ты захочешь, Дюбрайн, мы сделаем это. Где угодно. Когда угодно.

— Какого шиса?! Бастерхази, объясни мне, какого шиса происходит? Нет, что такое случилось вчера… проклятье! Я не хочу ничего вспоминать! Ничего, что может нам помешать! Не хо-чу!

Роне обнял Дайма, прижал к себе — так, что Дайм уткнулся ему в плечо. Прямо в наброшенный поверх камзола черный шелк. Безумно приятный на ощупь, пахнущий им, Роне, и немножко — самим Даймом, словно… словно они занимались любовью прямо на этом проклятом плаще… с кем-то еще. Гроза, фейская пыльца, мокрые листья и счастье. Упоительный запах.

— Роне, кто она? — тихо спросил Дайм, не размыкая объятий.

— Она? — переспросил Роне, и Дайм по тому, как дрогнул его голос, понял: он попал в точку.

Или просто недостаточно хорошо все забыл.

— Она. Та, из-за кого мы тянем шиса за яйца вот уже пятнадцать лет.

— Пятнадцать лет, Дюбрайн, вовсе не из-за «нее». А потому что… проклятье… Дюбрайн, завтра ты вспомнишь все. Пожалуйста. Оставь сегодня нам с тобой. На двоих. Я прошу тебя.

— Ладно. Роне… Шис, Роне, не надо. — Дайм с удивлением… нет, удивление — это слабо сказано. С чувством глубочайшего шока стер со щеки темного шера слезу. Одну. Горячую и соленую, как воды Мертвого Озера посреди Багряных Песков. — Роне… все хорошо, Роне. Просто объясни мне, почему ты не хочешь… Почему не сегодня?

— Потому что это опасно. Шисова ты Магбезопасность, тебе надо объяснять элементарные вещи! Если твои чувства изменятся… если один из шеров под ментальным воздействием…

— Я под ментальным воздействием? — тут же переспросил Дайм. — Не верю. У тебя не хватило бы сил меня накрыть.

— У меня — нет. Я не собирался… проклятье! Дюбрайн, я не знаю, простишь ли ты то, что я сделал.

— Ты уверен, что не прощу. Я вижу. Скажи мне, Бастерхази, ты кого-то убил? Вынул мозги и превратил в куклу? Зачаровал его величество Тодора и он подарил тебе ключ от сокровищницы? Нет? Соблазнил Зефриду и она родила от тебя? Ты вернул Мертвого? Или сжег личные дневники Ману? Тоже нет? Так что же ты такое натворил, что я не смогу тебя простить?!

Бастерхази стоял, зажмурившись и закусив губу, изо всех сил вцепившись в Дайма, и убивал себя. Дайм ощущал это как собственную смерть. Словно он сам медленно и безнадежно проваливается в пасть к Мертвому — растворяется в небытии без надежды возродиться.

— Прекрати сейчас же, Бастерхази! — рявкнул на него Дайм. — Открой глаза и скажи по-человечески. Что. Произошло.

Роне послушался. Открыл глаза, черные, с истончившейся в нитку радужкой.

— Я убил тебя, Дюбрайн, — хрипло, словно каркнул, сказал он.

Правду.

Дайм всеми семью чувствами ощутил — это правда. Вот только он-то был жив! Уж как-нибудь отличить себя живого от умертвия он бы смог. Хотя бы потому, что умертвия не бывают светлыми шерами. Им подвластна только тьма. И вырабатывать силу сами умертвия не могут, они существуют исключительно на заемной — ворованной, награбленной, вложенной создателями и прочая, прочая. Но никогда, ни при каких условиях не продуцируют магию сами.

А значит — Дайм жив, а Роне ошибается.

О чем Дайм и сказал.

— Ты идиот, Бастерхази. Я не знаю, что случилось на самом деле и что тебе померещилось. Я жив. Ты не убил меня. Прекрати уже, Роне, а? Не сходи с ума. Наверное, у тебя тоже откат и завтра ты вспомнишь, как все было на самом деле… э… что было-то? Или этого я тоже тебе не прощу?

— Шуалейда инициировала Линзу, — ровным, мертвым голосом сказал Бастерхази.

— Эта мелкая заноза?.. Простите, принцесса, — усмехнулся Дайм. — Ей же лет всего ничего!

— Не такая уж мелкая. Вполне совершеннолетняя сумрачная шера. С сегодняшнего дня — шера категории прим с личным Источником.

— И ты ее ненавидишь, Роне шер Бастерхази.

— Да. Я ее ненавижу, — не стал отрицать очевидного Роне. — Из-за нее я… Я не хочу об этом говорить, Дюбрайн. Просто поверь, у меня есть основания ее ненавидеть.

— Она не поделилась, и ты обиделся?

Бастерхази вздрогнул и отвел взгляд.

— Дайм, прошу тебя. Поговорим об этом завтра, когда ты все вспомнишь. Я не хочу, чтобы ты обвинил меня в том, что я исказил факты в свою пользу и пытался тебя в чем-то убедить, пока ты беззащитен.

— Как все сложно-то… Бастерхази, послушай меня. Услышь, ага?


— Я слышу, Дюбрайн.

— Я люблю тебя. Что бы ни случилось. Как бы это ни было неправильно, что бы кто об этом ни думал. Я люблю тебя, и ты нужен мне. Живым. Рядом. Вместе.

— А ты нужен мне, Дюбрайн. Живым и в здравом рассудке. Это важнее, чем единение. Важнее, чем моя жизнь. Важнее всего. Может быть, завтра я пожалею о том, что второй раз отказал тебе, но сейчас я не могу иначе. Если ты сойдешь с ума, как это было со светлыми во времена Черного Бунта, я сойду с ума вместе с тобой. И кто тогда нас остановит, а, Магбезопасность?

— Злые боги, какой же ты зануда, Бастерхази! Ладно. Завтра. Ты обещал!

— Я клянусь тебе, Дюбрайн, больше я не откажу тебе. Никогда. Все, что ты пожелаешь, по первому твоему слову. Видят Двуединые.

Дайм ошарашенно покачал головой, впитывая кожей отзвуки Света и Тьмы, услышавших и принявших все, что им предназначалось.

— Ты сумасшедший, Роне. Давать такие клятвы!

— Я доверяю тебе, Дайм. Лучше поздно, чем никогда, правда же?

— Правда. Что ж… раз ты обещал, идем наконец-то в город. Надеюсь, за пятнадцать лет гномы не поменяли меню. Я тоже хочу сегодняшний день как есть. Для нас двоих.

— Спасибо, мой свет, — улыбнулся Роне.

А Дайму показалось, что седины в его волосах стало меньше. И правильно. Нечего чувствовать себя стариком. Восемьдесят лет для шера-дуо — юность.

И вообще. Один день счастья — это же совсем немного. Ничего страшного за этот день не случится. А завтра… Вот доживем — тогда и будем думать. Завтра.





Глава 29. Эта горькая победа





5-й день каштана, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис



— Их величество желают видеть ваше высочество за завтраком, — торжественно сообщил барон Уго. — Завтрак начнется в девять утра.

Что ж. В дрожащей тишине башни Заката, новых покоев Шуалейды, даже барон Уго был кстати.

— Благодарю, барон. Я буду.

Барон сдержанно поклонился, ничем не выказав любопытства. Старый зануда. Ему же интересно до жжения в одном месте, но нет. Ни слова в простоте.

— Светлого утра, ваше высочество, — сказал барон и ушел.

Шу опять осталась одна. Даже Морковка, глупое животное, не пошла с ней в башню Заката. Да что там, рысь остановилась посреди галереи, уперлась всеми четырьмя лапами и гнусно заорала, мол, ни за что! Вот ведь! Кровь давно уже впиталась, от нее и следа не осталось, а зверюга почуяла. И сбежала обратно к Каю.

Брат тоже не решился пока зайти в Линзу, и Энрике его поддержал. Сказал, через пару дней, когда потоки стабилизируются, а слухи улягутся. В смысле — придворные убедятся, что Шуалейда не отрастила вторую голову, крылья и змеиный хвост, а также что она не изменила меню и не станет требовать по невинному юноше на завтрак.

Мракобесие! Вот откуда в цивилизованной стране эти ужасные суеверия? Ладно, вчера весь дворец трясло, и всю ночь башня Заката полыхала, словно в ней застряло солнце. И феи опять летали по всему дворцу и радостно орали славу Суардисам. То есть лично Шуалейде Суардис. Даже порывались короновать ее венком из трав и листьев. Пьяные засранцы. Орали нецензурно, летали криво и постоянно падали в декольте дамам, причем исключительно феи мужского пола.

Но в общем и целом… Да ничего же ужасного не произошло! И ничего такого уже необыкновенного. Ни тебе затмения, ни знамения. Просто одна юная принцесса инициировала Линзу…

…и потеряла сердце.

Оно билось. Исправно перегоняло кровь. Но Шуалейда его не чувствовала. Там, в груди, была пустота. И даже мамина колыбельная эту пустоту не заполнила. Впрочем, это и хорошо. Ведь мама пришла в последний раз. Хранительница Линзы выполнила свою задачу, и ей пора отправляться в Светлые Сады, а там и на перерождение.

— Надеюсь, в следующей жизни вы с папой будете счастливы. Я люблю тебя, мама, — сказала Шуалейда на прощание.

Правду.

Но как-то… Без сердца оно получилось не так. Да и ладно. Все лучше, чем биться в истерике и спрашивать: зачем, мама? Зачем ты не пустила в Линзу Роне и Дайма? Может быть, если бы они смогли инициировать Линзу вместе, Роне бы не превратился в чудовище, а Дайм бы не оставил Шу ради своего темного любовника?

Глупые, бесполезные вопросы. Тем более Шу знала ответы. Темный шер — всегда темный шер. Он чудовище по сути своей, и что Шуалейда считала его другим, ее ошибка. Просто он хорошо притворялся. И стал бы самим собой рано или поздно. Но лучше рано. Пока он не успел отравить Шуалейду своей тьмой и она не стала такой же.

Она не станет такой же. Никогда. Она — не чудовище. И ей вовсе не хочется никого убить. Ей вообще ничего не хочется.

К завтраку она пришла вовремя. Строго за минуту до явления принца Люкреса и за две — до явления отца. Кай с друзьями и Ристана с каким-то новым фаворитом уже были на месте. А вот светлый и темный шеры явились вместе с кронпринцем.

По счастью, общаться с ними было не обязательно. Достаточно оказалось поприветствовать своего недожениха. Который, судя по предвкушающей улыбке, рассчитывал стать женихом прямо сегодня.