Дети грозы. Книга 3. Зови меня Смерть

А Люкрес обернулся к Шуалейде и громко заявил, нездорово блестя глазами:

— Его преступление — государственная измена, за это полагается смерть. Никто не смеет противиться Брайнонам, это подрывает сами устои империи. Не так ли, моя прелесть?

От многозначительной ухмылки Люкреса в животе у Шу похолодело. Она окинула быстрым взглядом плац, наполовину заполненный придворными. Окна дворца, из которых торчали любопытные лица слуг. И наконец задержала взгляд на Бастерхази. Он уже подошел к осужденному, избавился от камзола и плаща, оставшись в такой же белоснежной сорочке. Закатал рукава. Вынул из воздуха кнут.

Длинный, тяжелый, плетенный из кожи кнут с утолщенным кончиком. Таким гоняют быков на арене.

— Он красив, правда же, моя прелесть? — спросил Люкрес, проигнорировав отсутствие ответа на предыдущий вопрос, и сам же ответил: — Оба… оба они прекрасны. Даже жаль портить.

— Зачем мешок? Он же задохнется, — сказала Шу, до дрожи надеясь увидеть незнакомое лицо.

Ведь приговоренный — не шер, а значит, не Дайм…

— Хм… а вы правы! Так он задохнется раньше времени. Эй, Бастерхази!

— Да, сир? — Темный шер обернулся с каменным лицом.

— Дамы желают видеть, кого ты сейчас будешь наказывать.

— Да, сир. — Голос Бастерхази прозвучал ровно и безжизненно.

А Шу замерла, уговаривая себя не бояться. Держать себя в руках. Что бы ни случилось!

Мешок с головы приговоренного слетел, повинуясь жесту Бастерхази, и в тот же миг эшафот накрыл купол щита. От его острого, какого-то неестественного сверкания Шу на мгновение зажмурилась — и тут же послышался свист кнута и хриплый, полный боли выдох.

Два. Два выдоха, одновременно.

Шу вздрогнула, открыла глаза… и воздух застрял у нее в горле, словно ком сухой ядовитой травы, а все происходящее показалось кошмаром — вязким, нелогичным, неотвратимым… Проснуться бы…

— Дайм… — беззвучно прошептала она вмиг пересохшими губами. — Бастерхази, нет, не надо!..

Темный шер ее не услышал. Все с тем же ничего не выражающим лицом он замахнулся кнутом — и тот со страшным свистом упал на спину Дайма, рассек сорочку, кожу… брызнула кровь. Алые капли на белоснежном батисте. Сжатые губы. Играющие на скулах желваки. Сумасшедшее биение пульса в набухшей синей вене, уходящей вниз, в раскрытый ворот рубахи. Упрямо распахнутые бирюзовые глаза с расширенными зрачками.

И боль. Целый вихрь боли — острой, пряной, тошнотворно-сладкой, впивающейся в кожу, вливающейся в легкие вместе с воздухом.

— Прекратите… прекратите немедленно! — хрипло, как будто ее душат, прошептала Шуалейда и метнулась туда, на эшафот — всей сутью, всей волей и желанием…





Глава 32. О надежде и дипломатии





5-й день каштана, Риль Суардис

Шуалейда



— Прекратите… прекратите немедленно! — хрипло, как будто ее душат, прошептала Шуалейда и метнулась туда, на эшафот — всей сутью, всей волей и желанием…

И ударилась о щит, разбиваясь в кровь… да нет же, какая кровь — если она по-прежнему сидит в кресле, вцепившись обеими руками в подлокотники, и поверх ее руки лежит ладонь сумасшедшего принца. Маньяка. Чудовища.

— Весьма пикантно, не так ли, моя дорогая? — с сытой улыбкой поинтересовался Люкрес.

— Остановите это! Сейчас же! — обернулась к нему Шу, сама не понимая, как еще не вцепилась ему в глотку.

— Казнь истинного шера, дорогая моя, крайне редкое событие, — не обращая внимания на ее слова, сказал Люкрес. — Смотрите внимательно, вам должно быть интересно. Обратите внимание на зеркальный барьер. — На очередном ударе Люкрес раздул ноздри и принюхался, но тут же продолжил: — Его не сможет преодолеть даже шер-зеро. Специальная разработка Конвента времен Мертвого бунта. А как интересно действуют оковы, вы заметили, дорогая моя? Блокируют дар, но не эмоции. О… это… вкусно.

От свиста кнута Шу опять вздрогнула, а от последовавшей за ним волны боли замерла натянутой струной…

И едва не заплакала от бессилия и злости. Проклятый Люкрес был прав — вкусно. Боль и сила светлого шера, которыми он истекает вместе с кровью… Злые боги! За что? Почему так? Она не хочет, она не будет есть жизнь Дайма, его боль и унижение, его бессилие и отчаяние… Почему он не сопротивляется? Почему он позволил сделать это с собой? А Бастерхази? Как он может?! Он же любит Дайма, любит… и… убивает…

— Люка, прекратите это! — потребовала она, пытаясь вцепиться в руку кронпринца и натыкаясь на очередной барьер. Зеркальный. Непреодолимый даже для шера-зеро. — Люка, вы слышите меня? Остановите наказание! Сейчас же!

— Дорогая, не кричите, — поморщился Люкрес. — Это моветон — так кричать.

— Ну так услышьте же меня наконец!


— Мы прекрасно вас слышим, дорогая. О, посмотрите, какое изящество! Этот замах… о, мы непременно возьмем… темного шера… себе…

Дыхание Люкреса участилось, зрачки расширились, и Шуалейда ощутила его возбуждение. Мутное. Грязное. Какое-то серое и болотное. Боги, какая мерзость! Еще хуже, чем ее собственный голод. Проклятый темный голод. Совсем как в Олойском ущелье!

— Я не стану на это смотреть! — Шу с трудом заставила себя отвести взгляд от новой алой полосы на спине Дайма. От его сорочки остались лишь лохмотья и рукава, все такие же белоснежные, но в алых брызгах. — Это отвратительно!

— Вы не правы, милая моя. Это прекрасно. Смерть завораживает.

И снова сумасшедший маньяк был прав. Дайм под кнутом был прекрасен. Его натянутое струной сильное тело, бугрящиеся мышцы плеч и бедер, сжатый болью рот… Свист кнута, брызги крови… Нет, нет, она не будет смотреть! Не будет пить его отчаяние, смешанное в пьянящий, искристый и терпкий коктейль… с наслаждением? С наслаждением темного шера Бастерхази? Их общим, на двоих… о боги, нет, что за чушь — это не может быть приятным, от этого невозможно возбуждаться!

— Он ваш брат. Как вы можете так поступать с братом?!

— Не брат, а ублюдок. Вы знаете, что такое ублюдок, моя прелесть? Его место — на конюшне. Ваш отец поступает совершенно верно, не позволяя ублюдкам осквернять свой дом.

— Мой отец не плодит бастардов и не превращает их в големов! — вскипела Шу. — И если бы у меня были еще братья, я бы любила их! Всех!

Люкрес рассмеялся.

— Вы слышали, дорогая моя Ристана? Какая прелестная детская непосредственность! Ваша сестра…

— Моя сестра права, сир, — неожиданно жестко ответила Ристана, до того сидевшая неподвижно, словно статуя, и обернулась к Люкресу. — Наш отец не плодил бастардов. Наш отец никому бы не позволил так обращаться со своим сыном. Думаю, что ни один из семи королей бы не позволил. И вряд ли они станут больше доверять своему императору после этого кровавого фарса.

— Фарса?! Вы забываетесь! — Люкрес гневно раздул ноздри.

— Это вы забыли, ваше императорское высочество, что вы — гость Суарда, а не завоеватель, — сказал до того молчавший Кай и поднялся. Следом за ним поднялись Ристана и Шуалейда. — Мы не желаем, чтобы сын императора умер в Валанте.



— Нам не нравится, что кровь Брайнонов пролита здесь, в нашем доме, — добавила Ристана.

— Мы не желаем больше видеть вас в Суарде, — едва сдерживая клокочущую ярость, сказала Шуалейда.

— Забирайте своих людей и убирайтесь немедленно! — припечатал Каетано и заорал на весь плац: — Шер Бастерхази, я приказываю вам остановиться!

На мгновение Шу показалось, что все получится. Темный шер обернулся к Каетано, на его лице впервые промелькнуло что-то человеческое, живое — и это была надежда… или, наоборот, разочарование? Но тут Люкрес рассмеялся и, не вставая с кресла, махнул рукой:

— Продолжайте, друг мой. Изменник умрет здесь и сейчас. А вы, дорогие мои подданные, можете не смотреть.

— Мы не ваши подданные, — набычился Каетано. — И если вы сейчас же не остановите это…

— Каетано, замолчи, — оборвала его Ристана и повернулась к Люкресу. — Продолжайте, ваше высочество. Смерть вашего одаренного брата от ваших рук — достаточное основание для Валанты, чтобы в Совете Семи Корон проголосовать за новый закон о престолонаследии. Уверена, ваш старший брат Анри станет куда лучшим императором, чем вы.

— Вот так, значит. Ай-ай-ай, а вы мне так нравились, прелестная Ристана. Пока молчали.

— Остановите это все. Немедленно! — потребовала Шуалейда.

— Иначе что? — с искренним любопытством спросил Люкрес и требовательно повел рукой: — И не заслоняйте нам вид. Шер Бастерхази, хватит ласкать ублюдка, это казнь, а не постельные игры! Я хочу слышать его крик!

— Да, сир.

Голос Бастерхази был идеально ровным, а вот эмоции… даже сквозь ментальные щиты просочились отзвуки злорадного предвкушения и жажды. Правда, что-то в них было еще, какой-то второй слой, но Шу было не до темного шера.

Обернувшись, Шу вздрогнула — так ужасно выглядел Дайм. Кровавое месиво вместо спины, раны на руках и на бедрах, прокушенная насквозь губа… Его жизнь утекала вместе с кровью и даром, скапливалась в углублениях эшафота, заполняла… колбы… колбы?! Злые боги, они не просто убивают истинных шеров — они забирают их кровь… их дар… словно на скотобойне…

Шу не поняла, почему перед глазами все покраснело, закружилось, завыло и откуда взялся ураган… Красный, как кровь, и синий, как небо, и белый, как снег, и черный, как пепел, и лиловый, как грозовые молнии, — ураган выл, кричал, сметал все на своем пути, рвался в небо и звал, звал, звал…

— Да-айм! Дайм!

— Шу, перестань! Шу! Ты с ума сошла!.. Шуалейда, ширхаб тебя! Шу! Остановись же!.. — прорывались сквозь вой урагана знакомые голоса. — Убирайтесь отсюда! Все! Быстрее же, быстрее!

Голоса — и сумасшедший смех.

Ее рук касались знакомые руки, в ее дар вплетался чужой — и родной — дар. Они мешали — и она оттолкнула их всех, отшвырнула прочь, потому что все это было неважно и нереально, все, кроме единственного голоса, хриплого, сорванного, едва слышного:

— Шу, остановись!

— Дайм?

Она замерла, глядя в черные от боли глаза — замерла, застыла и замерзла, бессильно уронила руки.

Проклятый зеркальный барьер так и стоял вокруг эшафота. Прозрачный. Непроницаемый для урагана.

А кнут снова опускался на плечи светлого шера. Медленно-медленно, с нереально низким гудением, и воздух расходился от него неторопливыми волнами, на которых покачивались крупные красные капли…

Они летели к Шу — эти капли. Завораживающе медленно, деформируясь в полете, готовясь рассыпаться брызгами…