Девятая могила

– Но он явно без проблем устроился охранником в отдел безопасности Риксдага.

– А то. Вот так и начнешь бояться темноты. Но тут становится по-настоящему интересно. Знаешь, кто был ректором Высшей школы полиции в тот период?

Фабиан, подумав, в конце концов покачал головой.

– Карл-Эрик Гримос.

– Правда?

Малин кивнула.

– Ты считаешь, что это могло послужить мотивом? – спросил Фабиан, держа открытой дверь в наружную галерею.

– А почему бы нет? В 1995 году Гримос ушел с поста начальника Государственной криминальной полиции и стал ректором Высшей школы полиции. Занимал эту должность несколько лет, а потом сделал ставку на политику.

– Но с тех пор прошло почти десять лет, – отозвался Фабиан. – Хольмберг, что, настолько злопамятный?

– Ну и что? Может быть, он не мог осуществить свой план, пока его мама была жива.

Они продолжали идти по открытой галерее, откуда можно было заглянуть прямо в кухни жильцов. В двух первых никого не было. В третьей сидели пять человек и играли в карты. Четвертая, в которой не горел свет, принадлежала Юакиму Хольмбергу.

Фабиан приложил ладони к лицу и заглянул в кухню. Похоже, там не убирали с тех пор, как умерла мама. Мойка была завалена посудой с засохшими объедками, а пол – старыми коробками из-под пиццы и пакетами из «Макдоналдса». Но больше всего в глаза бросались многочисленные банки из-под кока-колы. Они сотнями лежали в кучах, одна выше другой.

– Черт, открыто, – прошептала Малин. Фабиан обернулся. – Что скажешь? Войдем или будем ждать наряд?

Фабиан кивнул и осторожно вошел в холл. За его спиной Малин достала пистолет, передернула затвор и только потом вошла за ним, закрыв дверь. Воздух был густым и спертым. За исключением звуков машин с улицы Хорнсгатан, в квартире стояла тишина.

– Дверь не заперта, странно, – прошептала Малин. – Даже если люди дома, они запирают дверь. Особенно когда есть наружная галерея.

Фабиан знаком попросил ее помолчать и раздвинул одну из дверей в холле.

– Ты ведь не думаешь, что он дома?

Фабиан пожал плечами и заглянул в спальню, которая так же нуждалась в генеральной уборке, как и кухня. Незастеленная кровать и груды грязной одежды на полу. И наваленные друг на друга банки кока-колы, закрывающие часть одной стены.

– Да тут налицо зависимость, – сказала Малин и вошла в комнату.

Фабиан прошел дальше через холл в комнату побольше. В отличие от кухни и спальни здесь было очень темно. Но когда ему наконец удалось найти выключатель, он понял, что ключ к Юакиму Хольмбергу находится именно тут. Он вложил сюда душу и создал мир, в котором ему не надо было сталкиваться с другими людьми. Мир, центром которого был он сам.

Точно как и в ремонтируемой квартире на улице Эстгетагатан, окна были зашторены и не пропустили бы свет даже в солнечный день в разгар лета. Источником света в комнате были светодиодные лампочки на потолке, направленные на десяток расставленных манекенов, на которых чего только не было – от монашеской рясы и бикини до формы медсестры и бандажных ремней.

Некоторые сидели на кожаном диване и словно беседовали друг с другом, поставив бокалы с вином на дымчатую стеклянную столешницу придиванного столика. Другие стояли или лежали на полу в различных неприличных позах.

Посредине комнаты на небольшом подиуме перед большим плоским телевизором стоял крутящийся стул с держателем для чашки. На полке под телевизором помимо двух игровых приставок находились стационарный компьютер и стереосистема. Рядом с креслом на маленьком круглом столе лежала упаковка бумажных носовых платков и тюбик со смягчающим кремом.

Фабиан подошел к креслу, взобрался на подиум, сел и сразу же обнаружил, что все манекены так или иначе повернуты к нему. Словно он в центре праздника и к нему прикованы все взоры.

Юакиму Хольмбергу явно больше всего нравилось, когда внимание направлено на него одного. К тому же он эксперт в области оружия, симпатизирует правым экстремистам, и по понятным причинам его не приняли в Высшую школу полиции.

Фабиан стал анализировать различные составляющие, но ничего не прояснилось. У них по-прежнему отсутствовал ключ к разгадке взаимосвязи.

Он встал с кресла, обошел один из манекенов, растянувшийся на полу, и пошел в ванную, где зажег свет.

Некогда белый кафель теперь был с желтоватым оттенком. Такого же цвета были раковина и унитаз. На полке рядом с аккуратной стопкой подгузников для взрослых стояла баночка с детской присыпкой. В отдалении кто-то спустил воду и прервал его мысли о заметке, в которой рассказывалось о детском саде для взрослых в Англии, куда приходили пожилые мужчины, чтобы им меняли подгузники и давали соску. Через секунду он услышал, как вода стекает по стояку.

Он открыл зеркальную дверцу шкафчика, чтобы посмотреть, есть ли там лекарства. В зеркале через щелочку задернутой душевой занавески он заметил отражение колена, торчащего над краем ванны. Зачем он положил манекен в ванну? А может…

Фабиан обернулся и отдернул занавеску.

На мужчине были только кальсоны и майка. Его руки были накрепко связаны скотчем, глаза закрыты, а рот широко открыт. На шее – собачий ошейник с заклепками и поводок, уходящий за спину. Фабиан видел этого человека только в размытом ролике с камеры наблюдения. Но недлинное крупное тело и лицо с усами могли принадлежать только Юакиму Хольмбергу.

Он лишил себя жизни? Что произошло? Фабиан осторожно нажал пальцами на сонную артерию под ухом. Нащупав пульс, он был так поражен, что отступил назад, поскользнулся и упал. Тело в ванне тем временем дернулось со всей силы, пытаясь сесть, но ему помешал поводок.





32




– Я не знаю, – сказал Юаким Хольмберг и почесал рану на шее от собачьего поводка.


– Не знаешь – в смысле не помнишь, или не знаешь в смысле не знаешь? Или в смысле, что ты не в силах отвечать? – спросил Фабиан, который сидел напротив вместе с Малин и чувствовал, что начинает раздражаться.

– Не знаю, – Хольмберг опустошил банку кока-колы и поставил ее на стол рядом с другими выпитыми банками.

Они больше двух часов сидели в комнате для допросов и бились с Юакимом Хольмбергом, отвечавшим «я не знаю» на большинство вопросов. Кислород давно кончился, и воздух, которым они дышали, циркулировал так много раз, что Фабиан даже не хотел думать о том, в каких местах он побывал.

Вдобавок ко всему ему удалось вздремнуть только три часа, и он только и ждал, что объявится Соня. У нее наверняка ужасно испортится настроение, как только она узнает, что он уже ушел из дома и, возможно, будет отсутствовать все выходные. Он не рассчитывал на то, что она поймет написанное им объяснение, которое положил на ее ночной столик.

– Похоже, ты не так много знаешь, – сказал Фабиан и попытался проигнорировать, что Хольмберг безо всякого стеснения засунул указательный палец в одну ноздрю. – Ты вообще что-нибудь знаешь? Например, как тебя зовут. Хотя бы это ты знаешь?

Юаким Хольмберг, не отрывая глаз от стола, вытащил козявку и теперь держал ее в воздухе между большим и указательным пальцем. – Куда мне это девать?

Фабиан переглянулся с Малин и отметил, что ей так же отвратителен человек по другую сторону стола, как и ему.

– «Я не знаю». Узнаешь? – Он встал и начал ходить кругами по комнате. Еще немного, и у него будет клаустрофобия. – Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю. Но между тобой и мной есть различие. Или, точнее сказать, одно из всех миллионов различий, а именно то, что я говорю правду. Я, черт возьми, понятия не имею, что такие, как ты, делают со своими мерзкими сопливыми козявками, и я не уверен, что у меня есть желание это узнать. – Он встал за Хольмбергом и оперся о спинку его стула. – Малин, что скажешь? У тебя есть какое-нибудь предположение?

Малин пожала плечами и покачала головой, не меняя выражения лица.

Фабиан видел по ней, что она совсем не согласна с его линией. Конечно, он вышел за рамки. Ну и бог с ним. Он больше не в силах сдерживаться.

– У нас был один такой в классе, настоящий подонок, – продолжил он. – Тебе, пожалуй, он бы понравился. Он обычно их съедал. И не только свои собственные, но и чужие. И утверждал, что это вкусно. Может быть, в этом что-то есть? Что скажешь?

Юаким Хольмберг проигнорировал слова Фабиана, прилепил козявку к пустой банке из-под колы и потянулся за новой банкой.

– Нет, об этом забудь. Больше никакой колы, – Фабиан схватил банку. – Пока ты, черт возьми, не расскажешь, что произошло.

– Я же рассказал. Я сидел на своем троне…

– Ты хочешь сказать, в кресле.

– Да, и…

– Ласкал самого себя. Мы это поняли.

– Нет, я только собирался, но не успел зайти так далеко.

– Ну, как скажешь…

– Фабиан, я могу с тобой поговорить? – Малин кивком попросила его выйти вместе с ней и закрыла за ними дверь. – Что на тебя нашло? Что ты вытворяешь?

Фабиан перевел взгляд на подвешенный к потолку телевизор, который как раз транслировал проходившую пресс-конференцию. Херман Эдельман сидел на подиуме за гроздьями микрофонов слева от начальника Главного полицейского управления Бертиля Кримсона. Справа сидел Андерс Фурхаге из Полиции безопасности и говорил о том, что нельзя исключать версии о теракте. Поэтому у нескольких политиков усилена личная охрана, и уровень угрозы в стране повысился с 2 до 3 по пятибалльной шкале.

– Фабиан? Что-то случилось? – Малин попыталась встретиться с ним глазами.

Его первым порывом было изобразить непонимание. Но он слишком хорошо знал ее тон и брошенный на него взгляд. Она не отступит, пока он не сдастся и не признается.

– Случилось, не случилось. Не знаю… Прости. Я… – Он закрыл глаза и стал массировать виски. – У нас с Соней сейчас не все гладко, и я, честно говоря, не знаю, как пойдет дальше. И сегодня ночью… я глаз не сомкнул.

– А ты думаешь, я сомкнула?

Фабиану показалось, что его окатили ушатом холодной воды.

– Тогда могу сказать тебе вот что: мало того, что я устанавливала личность этого подонка. Благодаря двум моим драчунам последние недели я практически не смыкаю глаз в прямом смысле этого слова. Но это не значит, что я могу притащиться сюда и вести себя как сволочь.

– Да, ты совершенно права, – сказал Фабиан, который не мог с ней не согласиться. – Я просто-напросто его не перевариваю. Что-то есть во всем его…

– Да, он мерзкое ничтожество, делающее странные вещи, о которых лучше не слышать. Но он не убийца. Не он разрезал министра. Его даже нет в ролике с камеры наблюдения.

– Я знаю. Но почему он все скрывает и отказывается рассказывать?

– А он не отказывается. Это ты не слушаешь.

– Не слушаю что? Он только и говорит, что не знает. Снова и снова…

– К тому же ты неправильно задаешь вопросы. Поэтому с этой минуты допрос буду вести я.

Они вернулись в комнату для допроса, где Хольмберг опять засунул указательный палец в нос.

– Ладно, Юаким, начнем сначала, – сказала Малин, закрыв дверь за Фабианом. – Ты только что сел на твой так называемый трон и хотел немного поразвлечься. – Она открыла банку колы и протянула ему. – Но тут что-то произошло.

Хольмберг влил в себя больше половины банки, громко рыгнул и кивнул.

– Но что, я не знаю. – Он замолчал, и Малин никак не прерывала тишину, которая ширилась и наконец заполнила каждый уголок в комнате. – Мне показалось, что в холле раздались какие-то звуки, но я не был полностью уверен, – продолжил он. – Я настроил стерео и только что включил фильм.