Дневник чужих грехов

Тут подошел юбилей Макса и мамы. И я полетела домой, одна, муж поехать со мной не мог. Мама перемены во мне заметила сразу, в общем, к тому моменту, кода мы собрались за праздничным столом, все, кого это хоть как-то касалось, о моем интересном положении уже знали.

Удивительно, но эта новость каким-то чудом обошла Роланда, чего я никак предположить не могла. Он встретил меня с такой радостью, в буквальном смысле не отходил ни на шаг, и я вздохнула с облегчением: значит, все мои страхи напрасны… меня прямо-таки распирало от счастья. Оттого вопросы родни о моем здоровье вызывали у меня самые положительные эмоции, я даже почувствовала гордость, вдруг став предметом всеобщего внимания.

Вот тут-то и выяснилось, что Роланд не в курсе счастливого события. И когда он понял, о чем речь, враз переменился. Улыбка сползла с его лица, оно словно застыло, и только глаза выдавали бурю чувств, но вовсе не радостных. Во взгляде, обращенном ко мне, я видела ярость, под ложечкой у меня засосало, захотелось забиться в самый дальний угол, слиться со стеной, стать незаметной.

Однако у нас хватило сил вести себя за столом вполне прилично. Я еще тешила себя надеждой, что в Роланде говорит ревность, а вовсе не гнев, и когда он узнает, кто отец…

Само собой, по-настоящему я в это не верила. При первой возможности он взял меня за руку, молча вывел из зала и сказал, глядя исподлобья:

— Нет.

— Да, — ответила я, замирая от ужаса.

Я думала, он меня ударит. И ударил бы, будь мой брат в принципе способен ударить женщину. Я видела, как он сжал кулаки, а челюсти стиснул так, что зубы, должно быть, начали крошиться. Он развернулся и пошел к выходу, вряд ли понимая, куда идет и зачем. А я почувствовала звенящую пустоту внутри, а еще холод.

Из зала появилась мама, и я, предваряя ее испуганный вопрос, сказала:

— Что-то я не очень хорошо себя чувствую, — удивляясь, откуда берутся силы говорить, двигаться да еще и притворяться…

Я уговорила маму остаться в ресторане, а сама поехала домой, то есть в ее квартиру, с обещанием в случае чего сразу звонить. Я готова была обещать что угодно, лишь бы остаться одна.

Дома я приняла излюбленную позу, лицом к стене, я все-таки надеялась, что Роланд позвонит и мы хотя бы поговорим. Но он не звонил. Наверное, правильно. Я знала, что скажет он, а он хорошо знал, что скажу я. В общем, можно не утруждать себя. И все-таки было больно. Очень больно. Но теперь даже в самые тяжелые моменты мысль прекратить все это разом меня не посещала. Я должна жить, это не обсуждалось. Жить, чтобы мой сын мог родиться (я не сомневалась, что будет сын), а потом быть рядом с ним до тех самых пор, пока он во мне нуждается. Все остальное не имеет значения.

В общем, выходило довольно забавно: своей жизнью я обязана сыну. Роланд не звонил, писем от него тоже не было. И я молчала, понимая, что все слова сейчас бессмысленны. Я всецело была сосредоточена на своем ребенке, вновь оказавшись в ставшем уже привычным режиме ожидания. Где-то там впереди моя настоящая жизнь…

Рожать я отправилась в Москву, тем более что командировка мужа подходила к концу. На выписке присутствовали не только муж и мама с папой, но и Макс с женой.

— Роланд с Лизой не смогли приехать, — сказал Макс. — Аглая немного приболела… Они вас поздравляют и очень рады…

Вечером позвонила Лиза с поздравлениями и совершенно ненужным мне разговором о буднях младенцев. Но разговор я охотно поддержала, напряженно вслушиваясь, вдруг раздастся голос Роланда, где-то там, на заднем плане… Лиза была уверена, что мы по-прежнему звоним друг другу ежедневно, и разуверять я ее не стала.

В те первые дни я старалась меньше думать о Роланде, сосредоточившись на простых и понятных заботах. И это помогало. Сыну исполнилось полгода, когда мама настойчиво принялась звать меня к себе. К тому моменту она по примеру Макса перебралась в город, ближе к Агнес.

— Отдохнешь… развеешься немного.

Сын хлопот мне не доставлял, но мама смогла убедить и моего мужа, и отца, что пожить у нее хотя бы месяц будет для меня очень полезно. Вот чего я никак не ожидала, так это того, что приедет за нами Роланд. Мама сообщила об этом как о само собой разумеющемся.

— Я попросила твоего брата, он в пятницу вечером отправится к вам, немного отдохнет, и уже в субботу вы сможете выехать. Я думаю, на машине будет все-таки удобнее. Всегда можно остановиться, а ты сможешь лечь сзади…

Роланд приехал под утро, остановился у моего отца (не хотел нас беспокоить), в нашей квартире появился ближе к обеду вместе с папой, и тут же началась суета: не забыть нужные вещи, загрузить коляску, в отдельную сумку положить все, что понадобится в дороге… Все были деятельные, взволнованные, и это позволило нам вести себя более-менее естественно.

Мне хотелось поскорее оказаться в машине. Но когда я там оказалась, стало только хуже. Прощание закончилось, отец с мужем махали нам вслед, и в машине повисла тишина. Сын спал, я сидела сзади, прижимая его к себе и стараясь не смотреть на Роланда.

Он вел машину, сосредоточившись на дороге, точно забыв о нас, точно он был в машине один. А я смотрела на своего спящего сына, слезы катились у меня по щекам, и я ничего не могла с этим поделать.

Машина начала тормозить и замерла на обочине. Я подняла голову и увидела, что Роланд смотрит на нас в зеркало. Он молча вышел, распахнул мою дверь и потянулся за ребенком, а я на мгновение испугалась. Роланд взял малыша и с минуту смотрел на него.

— Привет, — сказал тихо, улыбнулся и прижал его к груди. А я заплакала, но уже от счастья, потому что знала: теперь все будет хорошо.

Месяц я пробыла у мамы, мы виделись с Роландом каждый день, он с семьей гостил у родителей, иногда он приезжал с Лизой, чаще с Аглаей. Мы вместе гуляли, ездили по магазинам, и когда наши руки соприкасались, сердце мое сладко замирало. Мы ни разу не оставались наедине. Но и того, что было, мне хватало с лихвой. Роланд рядом, мы видимся каждый день, у меня есть сын…

Я вернулась в Москву, и вновь началась прежняя игра: дружба семьями. Мы старались видеться как можно чаще, отпуска неизменно проводили вместе, и никого не удивляло, что моего сына Роланд любит как собственного. Тем более что он стал ему крестным отцом, по просьбе моего мужа, кстати. Первое время Роланд с беспокойством спрашивал:

— У него все в порядке?

И я отвечала:

— Конечно, — прекрасно понимая, чем вызван этот вопрос.

Все эти разговоры про детей близких родственников, должно быть, очень его беспокоили. Я-то была далека от его тревог. Будь с моим сыном что-то не так, следовало бы признать, он и правда плод греха. А это полная чушь. Если Господь послал мне любовь, как же можно за нее наказывать? Но о любви и Господе у нас были разные представления, я по-прежнему категорически отказывалась считать свою любовь греховной, а Роланд мучился и ждал наказания со дня на день. И изо всех сил старался быть хорошим мужем, хорошим отцом… Чувство вины, которое испытывает мужчина, иногда способствует благополучию тех, кто находится рядом. В общем, можно смело сказать, что в ту пору мы были счастливы. Вот только к Агнес я ехать не спешила, знала, что скажут тамошние кумушки: Анькин-то мальчишка — вылитый Роланд в детстве. «Дурная кровь!»

Мои воспоминания прервал звон разбитого стекла. Верный бросился в кухню с отчаянным лаем. Я побежала вслед за ним, на полу осколки стекол и увесистый кусок кирпича. Не успела я в полной мере осознать, что произошло, как за моей спиной вновь раздался звон, и на осколки разлетелось окно в гостиной.

— Мать вашу, — выругалась я и через мгновенье уже была в комнате Стаса. В железном ящике в шкафу он держал свое ружье. Ключ лежал в комоде, по крайней мере, я на это рассчитывала. Нашла ключ и открыла ящик. Судя по звукам, доносившимся из гостиной, целых стекол там уже не осталось.

Я достала ружье, тут же, в ящике, лежала коробка с патронами. Надо сказать, с оружием я научилась обращаться еще в детстве. Стас учил этому Роланда, а тот меня. Охоту брат не любил, так же, как и я, а вот Стас был заядлым охотником. После его смерти об оружии в доме почему-то никто не вспомнил, чему я сейчас порадовалась.

Зарядив ружье, я вышла на крыльцо, Верный кинулся к калитке в большом гневе, а я выстрелила в воздух, а потом крикнула:

— Если есть герои — покажитесь.

Внезапно стало тихо, даже пес замолчал, правда, пытался подлезть под калитку, без особого успеха, само собой. По ту сторону забора, казалось, все замерло. Я направилась к калитке, ухватила пса за ошейник.

— Спокойно, Верный.


Возникло искушение открыть калитку и пустить его по следу. Но рисковать им я не хотела, кто знает, может, в арсенале нападавшего не только камни.

— Надумаете появиться еще, милости просим! — распахнув калитку и удерживая одной рукой собаку, крикнула я.

Я слышала удаляющиеся шаги и пыталась определить: один человек? Двое? Верный больше не рвался из моих рук, сел на задние лапы и поглядывал на меня с печалью.

— Ладно, пошли оценивать ущерб, — вздохнула я.

Три окна были разбиты. Судя по камням, которые я обнаружила вблизи дома, не все броски достигли цели, но готовились к атаке старательно, по крайней мере, метательными снарядами запаслись.

— Ничего, — сказала я псу. — Завтра вызовем мастера, стекла вставим.

Меня все еще слегка потрясывало, и убирать ружье я не спешила. Сидела на крыльце и гадала, кто вдруг решил устроить мне «хрустальную ночь»? Это дело рук отдельного индивидуума или коллективный порыв?

За этим занятием меня и застал Звягинцев. Он приехал минут через пятнадцать, ничего удивительного, выстрел в селе наверняка слышали.

— Ничего себе, — оглядываясь, хмуро бросил он, подошел и сел рядом. — Ружье Стаса? — Я кивнула. — Я думал, его Роланд забрал. Кто в гости наведался?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Представиться не пожелали.

— Значит, пальнула для острастки? Ну, хорошо хоть не отстреливалась. — Он взглянул на часы. — Отвезти тебя в город?

— С какой стати? — удивилась я.

С минуту он смотрел на меня укоризненно.

— Тогда ко мне поехали. Ты ведь не думаешь остаться здесь?

— Думаю. Почему я должна уходить из собственного дома? Потому что какой-то идиот решил поупражняться в метании камней?

— Три окна выбиты, если ты не заметила. Ничего, что ночь впереди?

— Буду держать ружье под рукой.

— Черт, — досадливо покачал он головой. — Ты хоть понимаешь?..

— Почему тебе так хочется от меня избавиться? — перебила я.

— Чего мне хочется, ты знаешь очень хорошо. Ладно, если Магомет не идет к горе… Останусь у тебя ночевать. Надеюсь, против этого ты возражать не будешь?

— Ты вовсе не обязан…

— Идем в дом, — сказал он, поднимаясь. — Тебя трясет всю.

— Это от холода, а не от страха, — усмехнулась я.

— Тем более.

Пес остался лежать возле порога. Я смела осколки с пола, Сергей вынул из рамы остатки стекол.

— Стас собирался теплицу ремонтировать, — сказал он. — Стеклами запасся. На дворе лежат. Вот и пригодились.

— Ага, нет худа без добра, — заканчивая уборку, кивнула я.

— Матери позвоню.

Сергей достал мобильный, а я вынесла ведро со стеклами в сени, когда вернулась, разговор он уже закончил.

— Значит, ты его не видела? — спросил он, устраиваясь на диване в гостиной, вопрос звучал, скорее, риторически, ответ был ему уже известен. — Черт, как дует из окна. Может, все-таки ко мне поедем?

Я собрала подушки в комнате Стаса и заткнула окна. Не бог весть что, но замерзнуть не должны. Однако вид разбитых окон навевал тоску.

— Идем в мою комнату, — сказала я.

Он вошел вслед за мной и стал оглядываться.

— Надо же, ничего не изменилось. Как будто не прошло столько лет.

— Мы изменились, — усмехнулась я.

— Думаешь? Когда я смотрю на тебя, мне так не кажется. А вот когда вижу в зеркале свою рожу… башка совсем седая.

— Тебе идет. Мне идут морщины, а тебе седина.