Дневник чужих грехов

Буквы на экране расплывались, а по щекам катились слезы. Ничего, мне можно. Оплачу их обоих, своего непутевого деда и верную ему до гробовой доски бабку.

В город мы смогли попасть только в конце недели. В эти дни в селе работали следователи, и Звягинцев был с ними, к тому моменту профи уже успели понять: без участкового им с местными говорить сложно, если те в принципе захотят говорить.

Юриса похоронили. Проводить его пришло все село. Я тоже пошла, но, по совету Звягинцева, старалась не особо попадаться на глаза.

Все это время Сергей ночевал у меня, хотя я и считала его опасения напрасными.

— По-моему, надо быть законченным психом, чтобы в такое время высунуть нос из той дыры, куда он так удачно забился, — твердила я. Звягинцев пожимал плечами.

— Он наверняка думает, что именно так мы и решим. У меня, знаешь ли, ни малейшего желания рисковать. Разбирайся потом с твоим братом, — ворчливо добавлял он.

На самом деле, я была совсем не против его присутствия. Поужинав, мы обычно устраивались в гостиной, я читала вслух дневник Марты, мы обсуждали прочитанное, всегда горячо и живо, раз уж были людьми заинтересованными, потом неизменно переходили к недавним событиям. Новостями Сергей не баловал. То ли следователи своими догадками с ним не особо делились, то ли до сих пор топтались на месте.

Звягинцев утверждал, что подозреваемые у них так и не появились. По крайней мере, не появились такие подозреваемые, которых бы задержали или хотя бы допросили с особым пристрастием, само собой, я вовсе не мордобой имею в виду. Согласитесь, допрос от беседы отличаться все-таки должен. Так вот, пока они беседовали.

В четверг вечером обход села был закончен, а в пятницу мы с Сергеем поехали в город. За эти дни он успел навести кое-какие справки о Терентьевой. Оказалось, что работала она вовсе не в ДК, а в управлении культуры. Сергей созвонился с одной из ее бывших коллег, она ждала нас в 11:00 в своем кабинете.

Лучинская Эмма Романовна оказалась женщиной лет шестидесяти, стройной, моложавой, с низким хрипловатым голосом.

— Присаживайтесь, — поднимаясь нам навстречу, сказала она.

Звягинцев представился, кивнув в мою сторону, произнес:

— Анна Викторовна.

На этом официальная часть, можно сказать, была закончена. Он, как и в прошлый раз, надел форму, видимо, по этой причине ему не только не пришлось давать объяснения, но даже документы предъявлять.

— Думаю, вы понимаете, по какой причине мы решились вас побеспокоить, — начал он, устраиваясь в кресле.

— Вы имеете в виду гибель дочери Людмилы Юрьевны?

— Нам бы хотелось прояснить кое-какие моменты.

— Да, разумеется, — кивнула Эмма Романовна, но было заметно, что она теряется в догадках.

— Мы рассматриваем несколько версий, и одна из них касается прошлого Людмилы Юрьевны. — Недоумения на лице Лучинской лишь прибавилось. — Вы давно с ней знакомы?

— Дайте сообразить. Лет семнадцать, наверное. Да, семнадцать лет назад я пришла сюда, Людмила Юрьевна здесь уже работала. До этого руководила художественной школой.

— Художественной школой? — переспросила я.

— Да. Первой городской. Она, кстати, сама неплохо рисует. И дочка ее художественную школу закончила. Правда, дальше по художественной части не пошла, поступила на экономический… Сотрудником Людмила Юрьевна была прекрасным. Поэтому мы так удивились, когда она сообщила, что уходит на пенсию. Возраст вполне позволял еще поработать. Да и что ей дома делать, скажите на милость? Интеллигентный человек, привыкла быть в центре культурных событий… Без нее ни одно городское мероприятие не проходило. И вдруг на пенсию. Да еще в деревню. Уму непостижимо. Мы отговаривали ее, как могли. Но она только отшучивалась: культура без меня обойдется, а мне на покой пора. Надо дать дорогу молодым… Первые полгода мы ждали, может, одумается. Я ей довольно часто звонила. Но она, кажется, была вполне довольна. И если бы не эта ужасная трагедия…

— Скажите, а с мужем Людмилы Юрьевны вы были знакомы?

Женщина слегка растерялась, заговорила после довольно продолжительной паузы, подбирая слова:

— Насколько мне известно, официально замуж она не выходила. Терентьева — ее девичья фамилия.

— Но что-то об отце Анастасии вам известно?

— Нет, — чересчур поспешно ответила она. — Мы этот вопрос как-то не затрагивали. При мне Людмила Юрьевна о нем никогда не говорила.

Я перевела взгляд на Звягинцева, он едва заметно пожал плечами, предлагая действовать мне.

— Тогда я спрошу иначе, — вздохнула я. — О художнике Дмитрии Коровине вы слышали?

— Разумеется. — Женщина вдруг покраснела, а у меня участилось сердцебиение, потому что появилась надежда: мы на правильном пути. — Он известный художник, в городе не раз проходили его выставки, с большим успехом, кстати сказать.

— А Людмила Юрьевна была с ним знакома?

— Конечно. Я же говорю, она всегда была в центре культурных событий.

— А не могло их что-то связывать помимо работы?

— Это вам следует у нее спросить, — ответила Эмма Романовна. — Я, знаете, сплетнями не занимаюсь.

— Разумеется, мы спросим. Но сейчас беспокоить ее не хотелось бы. Вы же понимаете, человек потерял дочь, а тут мы со своими вопросами. Не всегда приятными, кстати сказать. Но работа должна продолжаться, наша работа, я имею в виду. Поэтому мы и обратились за помощью к вам.

— Ну, хорошо, — кивнула она. — Я была на похоронах Насти. Вы, наверное, знаете, ее несколько дней назад похоронили, и Люда… Людмила Юрьевна сейчас в городе… Бывшие коллеги пришли ее поддержать, из художественной школы тоже… Потом еще долго не расходились, обсуждали эту трагедию… И… о многом говорили, это свойственно людям.

— Коровин был отцом Анастасии? — решила я прийти ей на помощь.

Эмма Романовна кивнула.


— По крайней мере, ее бывшие подчиненные в этом не сомневались. У Коровина педагогический дар, и Людмила Юрьевна уговорила его давать детям мастер-класс. Он до самой своей болезни никогда не отказывал. Очень детей любил, легко находил с ними общий язык. Своих детей у него не было и… вы понимаете… Видимо, между ними возникло чувство, и в результате на свет появилась Анастасия. — Тут она смущенно замолчала, а потом добавила скороговоркой: — Получается, я вам тут сплетни пересказываю…

— На самом деле, вы нам очень помогли, — поднимаясь, сказала я, и мы поспешили проститься.

— Между прочим, она совершенно права, — проворчал Звягинцев, когда мы вышли на улицу. — Это действительно просто сплетни.

— Которые не мешает проверить, — кивнула я. — Отчество у Анастасии какое, кстати?

— Дмитриевна, — ответил он.

— По-моему, у нас есть повод поговорить с Терентьевой.

Он вроде бы с неохотой кивнул.

Терентьева жила неподалеку. Я думала позвонить ей, но потом решила, лучше будет, если она не успеет подготовиться к разговору.

Людмила Юрьевна открыла дверь и с полминуты смотрела на нас с отсутствующим видом, точно не понимая, что происходит.

— Здравствуйте, — громко произнес Звягинцев. Похоже, это привело ее в чувство.

— Здравствуйте, — ответила она, отступая на шаг, что позволило нам войти. — Что случилось?

— Людмила Юрьевна, мы бы хотели поговорить с вами.

— О чем? — переводя взгляд с него на меня, задала она вопрос.

— О вашей дочери, естественно. Видите ли, у меня возникла догадка, и прежде, чем рассказать о ней следователям… в общем, я бы хотел кое-что уточнить.

— А при чем здесь эта женщина? — кивнув в мою сторону, сказала Терентьева.

— Если быть точным, догадка появилась у Анны, она поделилась ею со мной…

— Я ничего не понимаю… Ладно, проходите.

Мы оказались в просторной гостиной, на столе стоял портрет Анастасии с траурной лентой. Людмила Юрьевна тяжело опустилась в кресло, Звягинцев посмотрел на меня с немым вопросом, и я, кивнув, спросила:

— Людмила Юрьевна, вы ведь не были официально замужем?

— Не была. И что? — нахмурилась она.

— Следователь спрашивал вас, кто отец Анастасии?

— Нет. Какое это имеет отношение к ее…

— Это мы и пытаемся выяснить.

— Чего вы от меня хотите? — резко сказала она.

— Ее отец Коровин? — решилась я, она криво усмехнулась.

— Откуда вы узнали? Кто-то из моих бывших коллег постарался? Впрочем, неважно… Да, ее отец Коровин.

— И Анастасия об этом знала?

— Конечно. Она его дочь, и он от нее никогда не отказывался. Я имею в виду… Мы не афишировали своих отношений, и о его отцовстве я молчала. Но он бывал у нас дома, на день рождения Насти, на Новый год… помогал материально. Так что дочь знала, кто ее отец.

— У них были хорошие отношения?

На этот вопрос она ответила не сразу.

— В детстве — да. Он ведь не жил с нами. Я старалась, чтобы у нас была семья, настоящая… Это было нелегко. Чем старше становилась Настя, тем труднее было объяснить ей, почему папа живет отдельно. И он стал приезжать все реже. Он ведь очень занятой человек… Деньги переводил регулярно, помог с поступлением в институт, после того как я к нему обратилась.

— У Насти появилась обида на отца?

— Наверное… Когда с ним случилось несчастье, и я… я хотела быть рядом… дочь сказала: «Так ему и надо». Ужасно… — Она отвернулась, прикрыв лицо ладонью, стараясь скрыть свои слезы. — Тогда мне показалось, чудовищно так говорить о своем отце. В конце концов, он заботился о ней, как мог. Да, он не удочерил ее официально, но он заботился… А теперь получается, если бы я не поехала туда, если бы осталась здесь, моя дочь была бы жива…

— Вы купили дом, чтобы быть ближе к Коровину? — дав ей время немного успокоиться, спросила я.

— Я знала, что он не передвигается без посторонней помощи, разговаривала с врачом в городской больнице, где он лежал, прогноз был неутешительный, а тут как раз дом выставили на продажу, совсем рядом с ними…

— Вы были знакомы с Екатериной Осиповной?

— Да. Лет пятнадцать назад Дмитрий нас познакомил. Мы готовили выставку и… в общем познакомил. Сразу после моего переезда в село, я зашла к ним. Она меня не узнала. И мое имя ей ни о чем не говорило. Потом, конечно, вспомнила, когда я сказала о выставке. Я думала, что смогу помочь, но она в моей помощи не нуждалась.