Дневник чужих грехов

— Есть еще одна дверь, в сад…

Мы свернули за угол дома, теперь Звягинцев шел впереди. Вторая дверь тоже оказалась запертой. Скорее всего, Коровины действительно отправились на прогулку, домоседами их не назовешь, но беспокойство во мне лишь росло. Я стала стучать в окна, заглядывая во все по очереди. Сергею это, похоже, надоело, он следовал за мной с заметной неохотой.

— Давай дождемся их…

На кухонном окне плотная штора.

— Зачем зашторивать окно днем? — спросила я. Сергей пожал плечами.

— Вот что, выбивай стекло, — решительно произнесла я.

— Ты спятила? — помедлив, спросил Сергей. — Как это — выбивай?

— Понятия не имею, как… Наверное, надо найти камень. Или еще что-то тяжелое. Звягинцев, если это не сделаешь ты, сделаю я.

— Да что на тебя нашло, скажи на милость? Как мы с хозяйкой объясняться будем, ты хоть подумала?

— Скажем, что беспокоились, все ли у них в порядке. Стекло потом вставишь. Объяснения я беру на себя. Что ты стоишь? — рявкнула я.

Он покачал головой в большой досаде, затем ловко взобрался на отлив под окном, довольно широкий, и, держась обеими руками за стену, ударил каблуком ботинка по стеклу. К счастью, рама была старая, никаких стеклопакетов. Посыпались осколки, а Звягинцев, просунув руку, открыл шпингалет, сначала тот, что внизу, а потом и верхний. Окно со скрипом открылось, а я порадовалась, что вторую раму на зиму поставить еще не успели.

— И что теперь? В дом лезть? — повернулся ко мне Сергей.

— А для чего мы все это затеяли?

Он вновь покачал головой и, шагнув внутрь, отдернул штору, после чего матерно выругался. И торопливо спрыгнул в кухню.

— Давай за доктором! — крикнул он, а я, заглянув в окно, успела увидеть лежавших на полу Коровиных. Дверца духовки (она была над их головами) открыта, так же, как и все четыре конфорки. Но газ не горел, а вот запах теперь чувствовался даже на улице. Лицо Коровина землистого цвета, глаза запали. Екатерина Осиповна смотрела прямо на меня и вдруг сказала:

— Черт бы вас побрал…

— За врачом! — зарычал на меня Звягинцев, выключая газ и распахивая кухонную дверь.

— Проще ей позвонить, — ответила я. — Вдруг ее нет на работе? И вызвать «скорую».

Маратовна была в доме через пять минут. К тому моменту Екатерина Осиповна перебралась в гостиную, устроилась в кресле. Все окна были распахнуты настежь. Я слышала, как врач вызывает «скорую», Коровина спросила, обращаясь ко мне:

— Как он?

Я отправилась с этим вопросом к врачу, та в ответ пожала плечами.

— Будем надеяться, — и добавила тише: — Она что, спятила?

Теперь плечами пожала я. Врач осталась рядом с Дмитрием Владимировичем, которого они со Звягинцевым перенесли в спальню, а я вернулась к Коровиной. Она сидела, вжавшись в кресло, тяжело, с хрипом дыша.

— Зачем вы это сделали? — нерешительно спросила я.

— А ты как думаешь? — усмехнулась она. — Всю жизнь вместе, и помирать надо вдвоем. На то и любовь.

— Вы знали, что Лена и Настя — дочери Дмитрия Владимировича?

— Представь себе, даже не догадывалась, — нервно хохотнула она. — Правду говорят, любовь слепа.

— Вы кому мстили, ему? Или соперницам? Наверное, все-таки ему. Не могли простить, что он заставил вас делать аборты, а сам…

— Значит, тетрадь ты нашла? Вряд ли Марта проболталась. Обещала молчать. И молчала. Пока твоя подружка не вздумала дневники публиковать. Надо было спалить к чертовой матери все ее тетрадки вместе с домом, да соседи больно бдительные. А ну как потушить успеют и именно та самая тетрадь не сгорит с моим-то счастьем… — горько засмеялась она. — А следствие непременно начнется.

— Я хотела спросить про вашу племянницу. Ее-то за что? — Я еще не успела произнести последнюю фразу, когда ответ пришел сам собой. — Она что, тоже?..

— Сестрица моя на смертном одре решила покаяться, — кивнула Екатерина Осиповна. — Облегчить душу. Поблагодарить за мою любовь, заботу… я с ней всю жизнь носилась точно с писаной торбой, а она с моим мужем спала. Ребеночка от него прижила, и не только она. С сестрицей муж мой был откровенен, и всех его прижитых на стороне девок она знала. Никем Дмитрий Владимирович, как оказалось, не брезговал. Даже бабой деревенской, что убираться приходила. И рожать им позволял, и помогал. Деток их на руках носил. А мне, значит, детки не положены. Я — Муза. А где ты видела Музу с брюхом?

— И вы решили…

— Я решила, что за свои поступки надо отвечать.

— Наверное. Только девушки в чем виноваты?

— А мои дети? Те, что так и не родились? В чем их вина? Жалеешь меня? — усмехнулась она, понаблюдав за мной. — Вижу, что жалеешь. А зря. Я ведь и тебя убить хотела. И убила бы, не появись твой дружок.

— Боялись, что я найду тетрадь?

— И за тетрадь боялась, и за то, что отыщется умник, раскопает, от кого эти курвы рожали. А дальше понять, что к чему, не трудно. Вот и решила, должна быть еще жертва, которая никакого отношения к Коровину не имеет. Ты или приезжая девчонка, все равно. Но ее парень встретил, а тебя твой участковый. Пришлось от задуманного отказаться, чересчур опасно. Надо было дождаться, когда все малость поуспокоятся, расслабятся…

— А Юриса за что?


— Как будто не знаешь? Черт этого дурака поймет, может он чего рассказать или нет? Часы я с девки не снимала, а в селе болтали, что пропали они. Значит, кто-то снял. Дурачок рядом болтался, мог все видеть. А повесила его напротив твоих окон в надежде, что ты сбежишь. Чего тебе, в самом деле, здесь делать? В этом богом забытом углу? Тебя ведь тут тоже не жалуют за твою любовь…

— Это верно, — кивнула я. — Значит, рано утром вы не на прогулку отправились, а вывезли из своего дома Юриса в инвалидной коляске.

— Ты всегда была догадливой девчонкой, что в моем случае совсем некстати. Да, так и было. Пока ты дурачка искала, он у меня в доме сидел, пирожные жрал, я его всегда привечала. А тут уж по-особенному. Пыталась понять, видел он чего или нет. А ты уж очень настойчиво его искала, вот я и подумала подстраховаться. Ну и решила с ним прямо в кухне покончить, подержала в кладовке, а поутру вывезла. Завернула в плед да кепку на глаза надвинула. Хоть и сомневалась, что встречу кого.

— Стас вам сказал о найденной им записи?

— Стас… — повторила она и головой покачала, то ли в досаде, то ли в большой печали. — Ничего он мне не сказал. А вот вопросы стал задавать. Я-то поначалу думала, что он зачастил ко мне из-за большой симпатии. Кокетничать с ним начала… старая дура. А потом смекнула, что его в действительности интересует. Вот и зашла как-то в гости… Я за время болезни Дмитрия Владимировича все медицинские сайты прошерстила, а Стас твой диабетик… совсем не трудно оказалось от него избавиться. А вот тетрадь я не нашла. Хотя не сомневалась, у него она. О том, что в селе болтали, он знал. Про эту дуру деревенскую… Но ведь с чего-то подозревать меня он начал? А тут дневник этот… Татьяна мне книжку подарила, когда приезжала. Я из любопытства полистала, Марта каждый свой день описывала. Подробненько так. С кем встречалась, о чем говорила. Значит, и обо мне в ее дурацких тетрадях есть. Думала сама ту тетрадь найти, залезла в дом. Но разве в этой макулатуре разобраться? А тут Стас в сторожах оказался. В отличие от меня, разобраться смог, да и времени у него на это сколько угодно…

— Вам не страшно? — помедлив, спросила я. — Вы людей убили.

— Нет, — покачала она головой. — Страшно, милая, другое. Жизнь свою к ногам мужика положить, который этого совершенно не достоин. Знать это и продолжать любить… Только если ты решила, что я перед ментами каяться начну, зря. Никого я не убивала, деточка. Господь с тобой. Решили с мужем этот мир оставить, как всегда мечтали: в один день, держась за руки. Он устал от бесполезной жизни, а я, как верная жена, за ним последовала. Вот и легли рядышком. А вы помешали. И это все. А остальное — пусть докажут. Дурацких откровений Марты недостаточно…

В этот момент я услышала сирену, подъехала «скорая», и я поспешила подальше от этого дома, подальше от этой женщины с ее любовью.

— Любовь — она ведь разная бывает, — сказала однажды Агнес в редкие минуты внезапного откровения. — И иногда заводит в такие дали, из которых не вернуться…

Оказавшись на хуторе, я позвонила Таньке, сообщила о найденной тетради и обо всем остальном, конечно, тоже. Подруга пребывала в шоке, и это еще мягко сказано.

— Она действительно их всех убила? Поверить не могу. Такая приятная женщина. Интеллигентная, добрая. Она сама во всем призналась?

— Мне — да, а что дальше… не знаю. Звягинцев сказал, тетрадь, скорее всего, заберут как вещественное доказательство, так что я, на всякий случай, ее пересниму и тебе сброшу. Чтоб твоя работа не встала.

— Да мне до этой тетради еще дай бог через год добраться. Хотя, зная, как у нас работают в доблестных органах… Короче, спасибо. И не расстраивайся.

— Чего мне расстраиваться?

— Кому ты вкручиваешь? А то я тебя не знаю.

— В тетради было еще кое-что. — И я рассказала Татьяне о своем деде и предполагаемой встрече с ним в Буэнос-Айресе.

— Ни фига себе… — ахнула подруга, и мы вдруг обе засмеялись.

Вечером пришел Звягинцев и сообщил: Коровин жив, сейчас он в больнице, его жена находится рядом с ним. Я пересказала наш разговор с ней, он только головой покачал:

— Плятту я звонил и о твоей версии доложил. Боюсь, пока они раскачиваются, эта баба упорхнет.

— Никуда она не денется, — вздохнула я. — Куда она без него?

— Ну, не знаю. По мне, так она спятила. И какая на хрен любовь. Она его детей убила и даже не скрывала этого. Издевалась над беспомощным, на кладбище его возила, чтоб могилы видел.

— Любовь и ненависть, бывает, идут рука об руку, — усмехнулась я. — Если честно, ничего я больше не хочу слышать об этой истории. Пусть менты разбираются…

— И правильно, — кивнул Звягинцев.

Думаю, в тот вечер он намеревался по привычке у меня заночевать, но так как повод отпал, пришлось ему убраться восвояси. Правда, не сразу.

Мы поужинали, потом он сказал:

— Что ж, я, пожалуй, пойду, — должно быть, надеясь, что я попрошу остаться, но я сказала:

— Давай. А я немного поработаю.

И он наконец ушел. А я в самом деле устроилась перед компьютером.

Пару дней ничего особенного в моей жизни не происходило. Домашние дела чередовались с работой, Звягинцев звонил, мы с Верным совершали длительные прогулки, по вечерам я по скайпу связывалась с сыном, потом с мужем, еще с кем-то из родных. Несколько раз звонил Роланд.

А потом объявилась Танька. Звонок раздался в пять утра, что изрядно напугало. Я схватила телефон, еще толком не поняв, кто звонит, и услышала голос подружки.

— Спишь? — спросила она.

— А ты как думаешь?

Я несколько успокоилась, поняв по ее голосу, что трагедии отменяются. Скорее всего, опять нашла что-нибудь в дневниках Марты.

— А я всю ночь не спала. Хотела в пятницу лететь к тебе, но поняла, что не дотерплю. И ты меня, скорее всего, убьешь, если дотерплю. В общем, при личной встрече не получается, вот и решила по телефону. Тем более что в сельской местности встают рано.

— Да, но не настолько.

— И ты можешь выспаться днем.

— Еще раз да. И спасибо тебе, господи, за маленькие радости. Если уж ты подняла меня ни свет ни заря, валяй, рассказывай.