Год наших тайн

– Говно, – сказала Люси.

– Молодец. – Я вычистил мусорную корзинку, на это ушла пара минут. Но теперь нужно было заняться полом в спальне.

– Люси, побудь немножко здесь, ладно? А то вдруг это повторится.

Она послушно сползла по кафельной стенке и уселась маленькой попкой на пол.

– Сейчас приду. – Я отмотал несколько полос от полотенец из грубой оберточной бумаги и пошел заниматься делом. Честно говоря, оказалось, что ничего страшного в этом нет. Если ты пьянствовал столько, сколько я в прошлые два года, немножко рвоты на полу для тебя сущая ерунда.

Когда я вернулся в ванную, Люси согнулась над унитазом, упираясь руками в сиденье, все ее маленькое тело содрогалось. По лицу катились слезы. Но плакала она беззвучно.

Даже когда ее выворачивало наизнанку в предрассветный час, Люси не забывала о правилах. Она должна вести себя тихо. Потому что детям здесь жить не разрешается.

– Спусти воду еще раз, – сказал я, когда ее наконец перестало тошнить. – И пойдем помоем руки. – У меня мороз по коже пошел, когда я увидел ее руки на сиденье, которым пользовались четверо парней.

Потом я отвел ее обратно в комнату. Выудил из ящика комода свою чистую футболку и сказал: «Снимай». Она содрала с себя пижамную курточку, и я набросил на ее плечи мужскую майку размера L. Одежка висела ниже колен.

– Люлю, мусорка будет тут, ладно? – Я пододвинул корзину к самому краю матраса. – Давай попробуем еще поспать. Теперь твой живот должен оставить тебя в покое.

Я устало вытянулся на кровати.

Люси опустилась на матрас и начала сражаться с одеялами.

– Бридж? – Голос у нее дрожал.

Я быстро сел в кровати.

– Дать ведро?

В темноте она покачала головой из стороны в сторону. Потом маленькие плечи согнулись, и я снова услышал, что она плачет.

– Иди сюда.

Секунду спустя она оказалась в моей кровати, тоненькие руки сомкнулись на моей шее. Я пристроил ее голову себе под подбородок и начал думать недобрые думы.

А именно: «Господи, не дай и мне подцепить этот грипп. Потому что иначе мы окажемся в заднице».

Как будто мы уже не были там.

– Ш-ш, – сказал я. Потому что именно это говорят плачущему ребенку, когда его больше нечем утешить. Моя майка начала промокать от ее слез.

Потом она открыла рот и убила меня наповал:

– Хочу к маме.

Люси неделями не вспоминала о маме. Она была умненькой девочкой, она ушла со мной из единственного дома, в котором когда-либо жила, ни разу не оглянувшись. И я считал, что все нормально. Но разве это не говорило о том, что я бесчувственный идиот? Ей было восемь лет. И ей нужно было, чтобы мама обнимала ее, когда она болеет.

– Ну, конечно, – прошептал я, хотя мне сдавило горло.

Потому что невозможно сдержать то, чего хочет твое сердце.

– Мы бы сказали ей, что я заболела, – бормотала Люси, уткнувшись мне в грудь.

Я ждал привычной волны злости, которую всегда чувствовал, думая о маме. Но вместо цунами гнева ощутил лишь унылый маленький ручеек.

– Сейчас ведь ночь, – объяснил я, поздравляя себя с тем, что придумал почти логичную отмазку. Не мог же я сказать Люси правду. Что ее мать – шлюха и наркоманка, которой в высшей степени наплевать на нас.

Напуганная маленькая Люси хотела верить, что мама каким-то образом очнется от кошмара, в который загнала себя сама, и возьмет себя в руки, потому что дочка подхватила вирус. Но я-то знал, что этого не будет. А к утру, возможно, и Люси поймет.

Сестренка заснула, ни сказав больше ни слова. А я просто лежал и смотрел, как серый свет заползает в комнату сквозь свинцовое стекло. Господи, такой тяжелый год. И, похоже, легче не будет.

Тяжело не то, что у меня на руках Люси. Мне было тринадцать лет, когда она родилась, – этакий сюрприз родителям. Но сантехнический бизнес шел у отца хорошо, и мы переехали из квартиры в маленький дом на окраине Харкнесса.

Благодаря Люси я хорошо ладил с детьми. В пятнадцать лет я держал малышку на руках в магазине, пока мать делала покупки. Люси позволила отцу научить ее завязывать шнурки на ботинках, но ей требовался я, когда пришла пора снять учебные колеса с ее велосипеда. Ее выпускной утренник в детском саду и мой выпускной вечер в школе прошли в один и тот же день. Где-то есть фотография, где мы вдвоем, оба в мантиях и конфедератках.

Уживаться с ней было легко. Даже в критический момент – заболев среди ночи – она не доставляла хлопот. Но с деньгами был напряг. Со временем напряг. А необходимость прятать ее от всех была для меня смерти подобна.

Если бы мне предложили визуализировать мою тревогу, то я представил бы ее как целую семью диких обезьян, которые прыгают в клетке моей головы от проблемы к проблеме. К счастью, Люси спала.





Глава 7. Обезьяний орех





Скарлетт

Во вторник, когда я снова увидела Бриджера, он был бледным и тихим.

– С тобой все в порядке? – спросила я его на статистике.

– Неважно себя чувствую, – ответил он. – Но это, наверное, ерунда.

Но и позже, после теории музыки, вид у него был больной.

– Наверное, не пойду на ланч, – сказал он, – голова раскалывается.

– У меня в комнате есть болеутоляющее, – предложила я. – Дать пару таблеток?

Он вздохнул.

– Знаешь, не помешало бы.

Бриджер взбирался по лестнице дома Вандерберг вдвое медленнее, чем обычно. Он уселся на мою кровать, и я принесла ему чашку воды и две таблетки.

– Выглядишь уставшим, – заметила я. – Если на пару минут приляжешь, обещаю тебя не тормошить.

Он слабо улыбнулся.

– Мне не положено здесь быть, Скарлетт. Тут же круглосуточные проверки. Не хочу, чтобы ты попалась. О господи… – Он закрыл глаза. Бледность заливала его лицо.

– Е-мое, – сказал он. Встал и целеустремленным шагом вышел из комнаты. Я услышала, как открылась и закрылась дверь ванной. Он вернулся не сразу, и я слышала, как он несколько раз спустил воду в унитазе.

Наконец он медленно вошел в комнату, его лицо было серым.

– Бедняга, – сказала я. – Тебе чем-нибудь помочь?

Он покачал головой.

– Мне нужно идти.

– Ладно, – сказала я. – Но не похоже, что ты в состоянии так сразу бежать. Передохни минутку.

С несчастным видом он кивнул.

– Да, чуть-чуть передохну.

Он плюхнулся на мою кровать головой к изножью, подтянув колени, будто его стукнули в живот. На него было жалко смотреть.

– Если что, я здесь, – сказала я, взяла ноутбук и вышла в гостиную.

Днем в нашем блоке было тихо. Поэтому я услышала, как он захрапел. Я сидела, углубившись в подготовку доклада по истории, пока не запищали его часы. Но он не выключил таймер, как обычно. Я встала и на цыпочках подошла к порогу спальни. Он спал, его мощная грудь поднималась и опускалась, а таймер жалобно пищал.

Нет, конечно, ни о какой работе не может быть и речи – в таком состоянии. Я не могла себя заставить разбудить его. Пока я стояла в раздумье, таймер тоже сдался и замолчал.

Я вернулась к занятиям. Но через полчаса из спальни послышался стон. Затем шорох, а потом Бриджер промчался через гостиную и снова исчез в ванной. Оттуда раздались сигналы очередной желудочной тревоги – шум спускаемой воды, сплевывание, споласкивание. Когда он вернулся, я было открыла рот, чтобы спросить, не нужно ли ему что-нибудь.

Но тут он посмотрел на часы.

– Мать твою! – выругался он. Ринулся в спальню и стал в спешке надевать рюкзак.

– Бриджер, – заговорила я, – нельзя идти на работу в таком состоянии. – Я стояла в дверях и смотрела, как он собирается. – У тебя руки трясутся.

– Выхода нет, – ответил он и встал на подгибающиеся ноги.

Он пошел к двери, но я преградила ему путь. Положив руки ему на грудь, я заставила его смотреть мне в глаза.

– Остановись, – сказала я. – Дай себе передышку.

– Пусти, Скарлетт. – Его голос звучал холодно как никогда. – Я страшно опаздываю, и это плохо. Мне надо бежать. В буквальном смысле.

Получив выговор, я отошла в сторону.

– Может, тебя подвезти, в конце концов. Моя машина стоит у самой часовни. – Я не ждала, что он согласится. Но обязана была предложить, если уж попасть на работу для него было вопросом жизни и смерти. Это же я позволила таймеру отключиться и не разбудила его.

Но он меня удивил.