Город чудес

— Почему? — спрашивает Сигруд. — Какая конечная цель была у Жугова на уме? Зачем подвергать вас такому?

— Он думал, что выживет, вернется и всех разбудит, — отвечает Мальвина. — Мне так кажется. Он не любил объяснять. Просто делал, что вздумается. — Она горько улыбается. — Мы должны были однажды снова стать одной большой семьей — и, возможно, начать новую войну, отбить Континент.

— Но ты проснулась раньше?

— Да. Не повезло. С некоторыми так получилось. Живешь себе с приемной семьей, а потом что-то происходит. Несчастный случай. Пожар. Что угодно. И ты их теряешь. А когда это случается, похороненные внутри тебя воспоминания о смерти твоей божественной семьи, о смерти Таалавраса, и Вуртьи, и остальных снова оживают. Одна травма высвобождает другую. Мощные эмоциональные переживания взламывают плотину внутри тебя. И ты вспоминаешь… все. Кем ты был, что мог делать. Наверное, кое-какие вещи даже чудо не может подавить. Иногда я спрашиваю себя: а вдруг мы всего лишь ходячие лоскутные куклы, сшитые из травм?

Они недолго сидят в молчании, наблюдая за тем, как вздымаются и пенятся волны под мрачным небом.

— Ему досталось хуже всех, — говорит Мальвина. — Нашему… врагу. Я его не люблю. Я его ненавижу. Но ему не повезло сильней, чем остальным.

— Что с ним случилось?

— Сперва — то же самое, что и со всеми, кто теперь не спит, — говорит она. — Несчастный случай. Трагическая гибель семьи. Пробуждение. Но потом он… сделал кое-что глупое. Попав в очередной приют, показывал там фокусы с тенью. Кто-то заметил. И известие достигло министерства. А там о нем узнала старушка Винья Комайд.

— Как она его поймала?

Мальвина пожимает плечами.

— У старой суки был блестящий ум. Наверное, придумала, как его обдурить. Пришла к нему — может, угрожала сделать с ним то же самое, что кадж с остальными. Он все еще страдал после потери приемных родителей. Наверное, был сам не свой. Она посадила его на корабль и увезла сюда, далеко от земли, которая его питает, от тех, кто в него верит, придает ему форму и влияет на его суть, — и это сделало его слабым.

— Потом она поместила поверх него печать Колкана, — говорит Сигруд. — И он еще больше ослаб.

— Да. И она стала его допрашивать и пытать. Днем и ночью. Била его светом. Он ненавидит свет — уж такова его природа.

— А потом Шара убила Колкана и Жугова… Тогда-то все и случилось, верно? — Он машет рукой на «Салим». — Тогда существо, которое держали здесь в плену, вырвалось на свободу. Потому что защита перестала работать.

— Да. Печать Колкана, так долго подавлявшая силу ночи… Когда Колкан умер, печать утратила весь смысл, все влияние, в точности как все остальное, сотворенное им. И запертый здесь мальчик получил возможность уйти. Хотя он уже не мальчик.

— Почему? — спрашивает Сигруд. — Зачем с ним это сделали? Зачем совать нос в такие вещи?

Мальвина смотрит на него с ухмылкой.

— Ах, сэр. Чего Сайпур боится больше всего на свете?

— Божественной силы, разумеется.

— Да. Потому что против нее у Сайпура нет защиты. Не забывай, тогда считали, что черный свинец каджа потерян. А какова единственная вещь, которая, если верить историческим хроникам, может остановить бога?

— Я не знаю. Мне казалось, такого не существует. Разве что… другой бог? — Он глядит на нее, потрясенный. — Постой-ка. Ты хочешь сказать, что Винья Комайд пыталась сотворить собственное божество?

— Правила ведения войны, — мрачно говорит Мальвина. — Всегда обостряй. Если твой противник имеет оружие или технологию, превосходящие твои, сделай все возможное, чтобы разработать собственные.

— Но… но как это могло получиться?

— Ну, она точно не знала, но намеревалась попробовать. Она заполучила божественного ребенка. Может, она хотела пытать его, сломить его разум, перепрограммировать его. И она была готова нарушить много правил, чтобы провести больше исследований. Все, что могло дать ей подсказку, как его переделать. — Мальвина искоса поглядывает на Сигруда. — И она искала идеи где угодно. Открывала любые двери, любые склепы, любые склады, какими бы они ни были старыми, проклятыми или запретными…

Сигруд некоторое время сидит и молчит. Потом его рот открывается:

— Погоди… ты хочешь сказать, что… что такова была истинная причина, по которой Винья Комайд послала Ефрема Панъюя в Мирград много лет назад? Он должен был найти способ сделать из этого ребенка сайпурское Божество?!

— Я думаю, да, — говорит Мальвина. — А ты как считаешь? Она хотела узнать больше о происхождении Божеств. Она сообщила всему миру, что это научная миссия, способ преодолеть пропасть между двумя государствами. Потом она сказала министерству и власть имущим, что миссия Панъюя — секретная, превентивная, направленная на то, чтобы не дать появиться новому богу. Но на самом деле она просто хотела узнать, как устроены Божества. Как студент, вскрывающий обезьянку. Может, Панъюй нашел бы какой-нибудь замшелый старый том, который подсказал бы ей, как вскрыть мальчишку. — Мальвина жестоко улыбается. — Но Ефрем обнаружил неправильный секрет. Он открыл кое-что мерзкое о семье Виньи Комайд. Она приказала его убить, чтобы заткнуть ему рот. Это заставило малышку Шару Комайд отправиться в Мирград и начать разнюхивать… Остальное тебе известно.

— Шара открыла, что Жугов и Колкан еще живы, — говорит Сигруд. — Она убила их в Мирградской битве. Она узнала секрет, который позволил сместить Винью. И гибелью Колкана она случайно освободила мальчика из здешнего плена.

— Ты никогда не задумывался о том, почему Винья так легко отказалась от власти? — спрашивает Мальвина. — Конечно, может, Шара хорошо ей пригрозила. А может, Винья получила сообщение о том, что «Салим» был разорван изнутри и существо, которое на нем держали, не просто убило пару сотен солдат голыми руками, но свободно и вырвалось в мир. Может, Винья знала, что кое-кто чрезвычайно могущественный теперь имел очень вескую причину убить ее очень мерзким способом. И может, она больше не хотела находиться у всех на виду. Может, потому-то она и спряталась. А потом, в 1722-м… он ее настиг.

Сигруд резко выпрямляется.

— Ты хочешь сказать, что Н…

Она вскакивает в ужасе.

Сигруд застывает, потом бьет себя по лицу и поднимает руки.

— Прости, прости. Я не подумал.

Мальвина вздыхает.

— Хорошо… просто… просто следи за собой, ладно?

— Конечно. Ты хочешь сказать, что этот мальчишка убил Винью Комайд?

— Да.


— Но как? Она умерла в Сайпуре. И от естественных причин. Я думал, у мальчишки нет власти на чужой земле. Ему понадобилось, чтобы кто-то рассыпал континентскую почву в Галадеше, чтобы проявиться там и атаковать меня.

Она глядит на него с недоумением.

— Постой. Что? Когда это случилось?

— Я потом расскажу. Просто… Винья. Как он это сделал?

— Ну… он ведь ночь, помнишь? Все тени для него едины. С его точки зрения, они все взаимосвязаны. — Она рисует пальцем линию на песке, потом еще три — получается ящик. — А где люди держат свое богатство? Конечно, в шкафах. В чуланах. В комодах. Больших, крепких. Иными словами, во тьме. Там, куда он может пробраться.

— Так он… просто платил людям? Воровал деньги и нанимал прислужников?

— В его распоряжении богатства всего Континента. Все без остатка. Ты был в разведке. Иногда все упирается в деньги, правда?

— Думаю, у каждого есть цена…

— После десятилетий войны Континент наводнен старыми шпионами, — говорит Мальвина. — Старыми убийцами, старыми наемниками, старыми агентами. Вроде тебя. Заплати дюжине из них кучу чужих денег и скажи, что Винья Комайд должна умереть, но надо, чтобы все выглядело естественно и никто ничего не заподозрил. Кому-то точно повезет, учитывая обстоятельства. Я удивлена, что это заняло столько времени.

— Потом, годы спустя, Шара узнает про операцию «Возрождение» и про этот корабль. Она отправляется на охоту за божественными детьми, затем находит тебя и вербует. Это правда? Вы с ней вместе работали против ночи в этой войне?

— Войне? — переспрашивает Мальвина. — По-твоему, Шара возглавляла нас в войне? Нет. Нет-нет. Она нас защищала. Просто хотела обезопасить нас, а не отправить воевать с ним. — Она склоняет голову. — Шара была нашей матерью в каком-то смысле. Нашей последней матерью. Но теперь ее больше нет. И теперь, конечно, идет война.

— Сколько вас?

Она прижимает колени к груди, обнимает их и опирается на них подбородком. Затем говорит очень тихим голосом:

— Гораздо меньше, чем раньше.

— Где выжившие?

Мальвина качает головой, как будто не может или не хочет говорить о таких вещах, а потом встает и идет назад вдоль пляжа.





* * *


Они плетутся обратно к «Салиму». Уже поздно, и туман окутывает берега острова. Мальвина идет, засунув руки в карманы и спрятав подбородок в зеленом шарфе на шее. Она напоминает Сигруду старика, который перебирает все свои обиды и неудачи во время долгой вечерней прогулки.

— Континент видел десятилетия смерти, — говорит Сигруд. — Десятилетия войны и бойни. Постепенно все это сходило на нет, но… Мирград и Вуртьястан… тысячи людей погибли.

— Да.

— Значит, проснулись десятки, — продолжает он. — Десятки божественных детей все вспомнили после того, как насилие отняло у них родителей и заставило вновь испытать эту травму.

Она поворачивается к нему, глаза ее пылают от ярости.

— Возможно. Как бы там ни было, сейчас их намного меньше. Видишь ли, он убивает нас. Жестоко. Ужасно. Он съедает нас, как акула, плавающая в глубине моря. Он сперва должен заставить нас вспомнить, что мы божественны, иначе ничего не получит, но это для него нетрудно. Убить семью, дождаться, пока ребенок все вспомнит, потом наброситься. Он пожирает нас, уводит в глубины ночи, в самого себя, откуда мы никогда не сможем убежать. А потом мы исчезаем. Навсегда. Единственное, что может убить божественное существо, — это другое божественное существо, Сигруд. И он очень хорош в этом. Каждый раз он становится немного сильнее и немного лучше. Какая бы у нас ни была власть над реальностью, он берет ее и добавляет к своей.

— Вот почему он это делает? Просто чтобы стать сильнее?

— Что может быть лучше, чем стать Божеством? — говорит Мальвина. — Единственным Божеством. Если твою силу никто не будет сдерживать, ты сможешь сделать… что угодно. Попросту что угодно. Изменить мир по щелчку пальцев или уничтожить его силой мысли. Он начал как первозданная ночь, но боги меняются. Если он преуспеет и станет достаточно сильным, то будет последней ночью. И вся реальность превратится для него в игрушку.

— Это… — Сигруд ненадолго умолкает. — На самом деле в этом есть смысл. Когда я его увидел во второй раз, он сказал, что хочет убить бога. Что все его поступки были лишь средствами для достижения этой цели.

— Он говорил о настоящем Божестве? — спрашивает Мальвина. — Значит, поскольку осталось лишь одно… Он имел в виду Олвос.

— Я пришел к тому же выводу.

— Провалиться мне на этом месте, как он рассчитывает такое устроить? Никто из нас не сумел даже отыскать Олвос, а мы не жалели сил! Она отгородилась от всего мира. Она могла бы уничтожить нашего врага, если бы захотела!

— Я не знаю, почему так вышло. Но я кое-что прочитал в доме Шары… — Он идет вперед и останавливается так, что Мальвина оказывается с ним лицом к лицу. — Когда-то существовало божественное дитя, которого боялись даже сами Божества, ибо его владения были слишком велики и обширны. Достаточно велики, чтобы бросить вызов даже им. Поэтому они изуродовали этого ребенка, покалечили его. Я думаю, наш мальчик и есть тот ребенок. И, возможно, потому он особенно ненавидит Олвос. Вероятно, она была одной из тех, кто сделал это с ним.

Мальвина качает головой.

— Я никогда не слышала эту историю. Звучит как чушь собачья.

— Шара никогда не упоминала об этом?

— Никогда. И я проснулась достаточно рано, чтобы помнить многое из былых времен. Тогда я тоже не слышала эту историю.

— Ты помнишь Божественную эпоху?