Красные туманы Полесья

 – Да, но не кофе и не коньяк. Я хочу предложить тебе французского коньяка к кофе.
 – Не откажусь.
 Гитлеровцы выпили по пятьдесят граммов коньяка и по чашке кофе.
 После этого Бонке спросил:
 – Вы уверены, Анкель, что предстоящая операция вызовет нужную нам реакцию партизан?
 – Абсолютно, иначе не представлял бы ее на утверждение в Минск. Там операцию одобрил сам генерал-комиссар Кубе.

 
 
– Это мне известно. Что ж, будем надеяться, что все пройдет по нашему сценарию и мы избавимся от партизанской заразы в районе хотя бы на время.
 – Мы избавимся от этой заразы навсегда. В границах района нашей ответственности, естественно. Как только германские войска возьмут Москву и пойдут дальше к Уралу, сопротивление на местах потеряет всякий смысл.
 Командир роты СС заметил:
 – Русские непредсказуемы, Анкель. Когда-то Наполеон разгромил армию Кутузова, занял Москву, разграбил и сжег ее. Потом он пошел обратно, и что в итоге? Его войска попали под удары партизан, что и погубило их.

 
 
– Наполеона погубило другое. Ему следовало не гулять в Москве, а преследовать армию Кутузова. Надо было отходить на запад другими дорогами или перезимовать в Москве, но что теперь об этом говорить? Фюрер не Наполеон, он знает, как воевать против России, доказательством чему являются успехи нашей армии, за короткое время оккупировавшей огромные территории. Кстати, сегодня пришло сообщение о взятии Киева.
 – Я слышал. Это, конечно, очень хорошо. Фюрер несомненно гений. Однако нигде в Европе мы не сталкивались с таким ожесточенным сопротивлением, как в России. Интуиция мне подсказывает, что под Москвой дело сложится не так, как в других местах. Сталин будет держать оборону до последнего солдата.

 
 
– Значит, он и станет этим последним солдатом.
 – Посмотрим. Я уважаю ваш оптимизм, но у нас есть свой район и предстоящая операция. Я бы пока сосредоточился на ней.
 – В восемнадцать тридцать начнется совещание, Вилли. Прошу не опаздывать.
 – Вот черт, Анкель! Как не вовремя. Я хотел посетить «Мюнхен». Там объявилась хорошенькая молодая украинка.
 – Ты успеешь к своей украинке. Хотя ради такого развлечения тебе придется пожертвовать сном.
 – Это не проблема, Анкель. Я могу идти?

 
 
– Да, конечно.
 В приемной Бонке улыбнулся секретарше.
 – До свидания, Хелен.
 – До свидания, Вилли.
 Гауптштурмфюрер в отличном настроении прошел в расположение роты, которое находилось в сборном распределительном пункте бывшего военкомата.
 
В два часа пополудни повозка с полицаями из Лозы въехала в село Ясино.
 – Заезжать к нашим будем? – спросил Шмаров.
 – А что у них делать? У всех свои дела.
 – А в селе, смотри, народ работает.

 
 
– Тут людей много, да и главную усадьбу колхоза немцы не тронули. Оставили все, как было, только расстреляли председателя да парторга. Виктор Вешин, агроном прежний, в партизаны, говорят, подался.
 – Черт бы побрал этих партизан. И чего мужикам в селах и в деревнях не сиделось. Работали бы как прежде, жили нормально. Немцы только партийцев, активистов, евреев да цыган стреляют, остальных не трогают. Нет, надо в лес, чтобы гадить новой власти.
 – Немцы им разгуляться не дадут. Отловят всех и перевешают.

 
 
– Угу, только как бы эти партизаны к нам в деревню не заявились. Тогда, Евдоким Нилыч, болтаться на виселице нам придется.
 – Сплюнь, идиот! Еще накличешь беду. Но у нас-то им вроде делать нечего. Из деревни в партизаны немногие подались, шесть человек. Мы их всех знаем.
 – Они наверняка заходят к родным. Жрать-то надо.
 – Пусть заходят. Они нас не трогают, мы их не замечаем. В нашем положении надо вести себя аккуратно.
 За селом Шмаров повернулся к Буганову и спросил:

 
 
– А как тряханем еврея-дантиста, немцы не придут разбираться с нами?
 – Кто их знает.
 – Слушай, Евдоким Нилыч, а может, нам с добром евреев свалить из района?
 – Куда?
 – Да в тот же Минск. У Фомы наверняка есть там дружки. Новые документы справим, устроимся в артель какую-нибудь. Потом свою откроем. Туда уж точно партизаны не сунутся.
 – Партизаны не сунутся, а немцы найдут.
 – Но и на деревне оставаться опасно.
 – Ты правь лошадью, а то налетим на валун, отлетит колесо. Что делать-то будем?

 
 
– Я правлю.
 – И помолчи. Сначала дело сделать надо, потом посмотрим.
 – Лады.
 В деревне Шмаров передал повозку пацаненку, крутившемуся у управы. Это было здание бывшего сельсовета, где ранее размещались управляющий отделением колхоза и парторг, имелся кабинет участкового милиционера. Теперь тут сидели староста с помощником, писарь и полицаи. Из помещения участкового они сделали небольшую тюрьму на две камеры.
 – Ступай за Фомой. Я буду в кабинете, – сказал Буганов Шмарову.

 

 
Тот усмехнулся и заявил:
 – Нашел тоже кабинет. Так, каморка.
 – Какой ни есть, а кабинет. Зубы мне не заговаривай, ступай за Фомой, но до того пройди к соседу Кузьмича, проведай, все ли у Тимофеева в прядке. Я имею в виду евреев. Не приведи бог они уехали. Тогда с нас Калач головы вмиг поснимает.
 – Нет, не уехали. Не дали бы Фома и Иваныч, который глядит за подворьем Кузьмича. Да и куда им ехать?
 – В лес. Но ладно брехать, пошел!
 – Ты бы повежливей, Евдоким Нилыч. Я же тебе не батрак. Тоже на должности.

 
 
– Ладно, извини.
 Шмаров ушел.
 Буганов отправился в контору.
 Дверь, ведущая в кабинет старосты, была открыта. Василий Акимович Косарев сидел за столом, морщил лоб, что-то писал и постоянно протирал перо ручки.
 Старший полицай зашел к нему.
 – Приветствую, Василь!
 – Это ты, Евдоким. Как съездил в район?
 – Как обычно. Ничего хорошего, когда вызывает начальство, ожидать не приходится.
 – Это да, особенно если начальник такой, как Мирон Калач, редкой жестокости человек. А ведь раньше порядочным был, другим.

 
 
– Все мы раньше другими были. Вот ты кем числился? Агентом по снабжению, мотался по району по указу Кузьмича, а сейчас? Староста. Самый большой начальник в деревне. У тебя и помощник, и писарь. Кстати, где он?
 – Отправился в город к родне.
 – То-то гляжу, сам чего-то пишешь. Докладную, что ли?
 – Отчет, черт бы его побрал. Немцы строгий порядок ввели, вот и отчитывайся, куда ведро с пожарного щита делось. Спер его кто-то. Обычное дело, а целую бумагу писать надо. Что ухмыляешься? Тебе тоже придется отчитываться. Ведро само собой исчезнуть не могло, значит, стащили его, а это уже по твоей должности дело. Кража, понимаешь?

 
 
– Да ну ее к черту, эту кражу. Я свое ведро лучше повешу на этот никому не нужный пожарный щит.
 Косарев отложил ручку.
 – Свое, говоришь? Тогда другое дело. Ведро на месте, чего писать-то? Только ты повесь уж его, Евдоким.
 – Сказал, сделаю.
 – Чего в Гороше делается?
 – Живет новой жизнью районный центр. Ресторан «Парус» переименовали в «Мюнхен». Есть такой город в Германии. При нем бордель организован и игровой зал.
 Косарев вздохнул и заявил:
 – Немцы для себя и не то сделают!

 
 
– Не только для себя. Ресторан могут посещать работники администрации, управы, полицейского управления. Так что можешь съездить, развлечься, если захочешь.
 – Ага! И половину зарплаты там за вечер оставить.
 Буганов рассмеялся и заявил:
 – Ты на деньгу всегда жадный был. Конечно, проще самогону выпить, жене в морду дать да на сеновал с толстозадой Дунькой завалиться. При этом никаких трат.
 – Дунька мне племянница. Приютил сироту, потому как бросить не мог.
 – Ага, особенно когда увидел ее задницу. Ты мне-то не бреши. Я все же начальник полиции здесь, знаю, как ты опекаешь бедную сиротку, которая спит и видит себя на месте Галины, жены твоей.

 
 
– Слушай, Евдоким, я в твою личную жизнь не лезу, вот и ты в мою не лезь.
 – Ладно, Василь, проехали. Мы же теперь как близнецы. Друг без друга никуда. И править на деревне вместе будем, и отвечать за дела свои.
 – Это перед кем же?
 – Да перед всеми. И перед немцами, и перед партизанами.
 – Тьфу на тебя, Евдоким. Какие партизаны? В районной газете новой пишут, что скоро немцы уничтожат всех лесных бандитов. А перед ними ответим, если в чем провинимся. Перед немцами не страшно.

 
 
– Ну а как насчет Калача?
 – А что Калач? Над ним бургомистр. А с ним у меня отношения хорошие, приятельские.
 – Да Роденко боится Калача больше чем гестапо.
 – Хватит! Тебе заняться нечем? Неси ведро и вешай на щит.
 – Ты не волнуйся, все, что надо, сделаю.
 Пришли Шмаров с Болотовым.
 – Что тебе надо, Евдоким? – спросил бывший зэк.
 – Узнаешь. Посиди пока в кабинете. А ты, Николай, иди за мной на улицу.
 Полицаи вышли.
 Там Буганов убедился в том, что никто их не слышит, и спросил:

 
 
– Что по Тимофееву и евреям?
 – Нормально все. На месте. Во двор выходят только по нужде. Иваныч сказал, долго так евреи не просидят. Они наверняка задумали куда-то дальше свалить.
 – Главное, чтобы до утра не свалили.
 – А чего утром будет?
 – О том я и хотел поговорить с тобой, но после Фомы. Идем.