Красные туманы Полесья

Люди, завидев его, переходили на другую сторону, старались укрыться в проулках. Никто не хотел связываться с Извергом. Начальник полиции видел это и довольно ухмылялся. Ему удалось добиться своего. В поселке и всем районе хозяйничали не немцы, не бургомистр, этот вонючка Роденко, который заполучил должность благодаря связям, а он, Мирон Фадеевич Калач.
 В управе он пробыл недолго, вскоре зашел в комендатуру, которая находилась по соседству, в здании бывшего районного военкомата. Охрана из роты обер-лейтенанта Ганса Хермана пропустила его без досмотра. Он поднялся на второй этаж, в кабинет военкома, который сейчас занимал комендант, фактический руководитель района штурмбанфюрер Анкель Фишер.

 
 
В приемной сидела Елена Скорик, дамочка тридцати лет, бывшая продавщица продмага, а сейчас секретарша и по совместительству любовница шефа.
 – Привет, Ленка! – сказал ей Калач.
 Дама подняла глаза на начальника полиции и заявила:
 – Для кого Ленка, а для кого Елена Владимировна.
 – Чего? Это ты кому сказала, шалава, подстилка немецкая?
 Женщина покраснела, на скулах у нее заиграли желваки:
 – А вот сейчас пойду и скажу господину Фишеру, как вы меня, господин полицай, назвали.

 
 
Калач шагнул к столу, сдвинул печатную машинку, сбросил на пол кипы документов, навис над секретаршей.
 – Оборзела, да? Возомнила себя большой начальницей? Ну так иди к своему шефу, жалуйся, вот только долго ли после этого проживешь со своим выродком жидовским? Переулок, где стоит твоя хата, темный, глухой. Там вас очень даже можно тихо кончить. Ну?
 У Елены был шестилетний сын Толик. Когда она уходила на работу, он находился у бабки-соседки, которая за небольшой паек смотрела за ним. Отец Толика был не евреем, а грузином. Они с Еленой развелись накануне войны. Мальчику достались от него черные кучерявые волосы.

 
 
– Ты чего это, Калач? – Секретарша отшатнулась от него.
 – Не «ты», шалава, а «вы», и не Калач, а Мирон Фадеевич, и не полицай, а начальник полиции. А что я? Я ничего, предупредил. Кто против меня идет, тот не жилец, поняла?
 – Да. Извините, господин Калач… Мирон Фадеевич. Это от усталости, работы много.
 Начальник полиции ощерился.
 – Особенно в кровати, в комнате отдыха господина Фишера, так?
 – Это личное.
 – У себя комендант?
 – Да, Мирон Фадеевич.

 
 
– Сообщи, что я пришел.
 – Одну минуту. – Секретарша ломанулась в кабинет, тут же вышла обратно и сказала: – Проходите, господин Калач. Господин Фишер ждет вас.
 – Он один?
 – Пока да, но должен подойти гауптштурмфюрер Бонке.
 – Ты и ему даешь между делом?
 – Мирон Фадеевич, я не проститутка.
 – А разве немцы платят таким, как ты? Ладно, не суетись, работай.
 Начальник полиции зашел в кабинет коменданта.
 Штурмбанфюрер СС Анкель Фишер развалился в старом кожаном кресле за столом, сверху обшитым зеленой материей.

 
 
– Разрешите, господин комендант?
 – Входи, Калач, – по-русски разрешил Фишер.
 Впрочем, Калач за два года научился понимать немецкий и кое-как говорить на нем. Он заранее готовился к приходу гитлеровцев.
 Начальник полиции встал у стола.
 Штурмбанфюрер посмотрел на него.
 – Не узнаю тебя, Мирон. Тебе отдельное приглашение присесть требуется?
 – Нет, господин Фишер, извините. – Калач сел на стул через стол от коменданта. – Я по еврею Годману.
 Штурмбанфюрер оживился.

 
 
– Слушаю.
 – Нашелся дантист в деревне Лоза. Это по дороге…
 Комендант перебил его:
 – Я знаю, где находится эта деревня, тем более что там тоже будет проводиться операция, речь о которой еще впереди. Говори о дантисте.
 Калач в общих чертах знал, что немцы собираются провести в районе какую-то акцию. Впрочем, это не касалось Годмана. По тому персонажу как раз все было понятно.
 – Да, конечно. Я недавно встречался со старшим полицейским из Лозы, он сообщил, где скрывается семья Годмана. Ее привез из поселка некий Кузьма Тимофеев, бывший управляющий отделением колхоза «Заветы Ильича», и укрыл на своем подворье. Примечательно, что Фома Болотов, местный житель, вернувшийся из мест лишения свободы, видел, как евреи заезжали на подворье Тимофеева.

 
 
Штурмбанфюрер прикурил сигарету и заявил:
 – Ближе к делу, Мирон.
 – Так вот, этот Фома видел три баула с вещами, а у дантиста был при себе саквояж.
 – Как смог этот Тимофеев вывезти из поселка интересующую нас личность да еще вместе с семьей?
 – Не знаю. Наверное, он спрятал евреев каким-нибудь хламом в телеге.
 – Мужчину, женщину, подростка и двух девок, уже далеко не грудных?
 – В этом нет ничего удивительного. Местные умудрялись и по две еврейских семьи вывозить в деревни.

 
 
– Ладно. Надеюсь, ты обыскал квартиру Годмана?

 – Не вижу в этом необходимости, господин штурмбанфюрер. Евреи уезжали, совсем не имея намерений возвращаться. Значит, все ценное у них с собой.
 – Это непорядок, Мирон. Приказываю ночью обыскать квартиру, а также места проживания тех людей, которые когда-либо тесно общались с Годманом.
 – Слушаюсь, господин штурмбанфюрер! Но смею заметить, что таких лиц в городе нет. Мне хорошо известно, что семья Годмана вела крайне замкнутый образ жизни. Ни у Иосифа, ни у его жены Сары не было ни друзей, ни подруг. Жили по принципу «мой дом – моя крепость» и все свое добро всегда держали при себе.

 
 
– Но квартиру этого паршивого еврея обязательно обыщи.
 – Слушаюсь, господин штурмбанфюрер!
 – Займись этим лично, не привлекая подчиненных и вообще ненужного внимания. Скорее всего, ты действительно ничего там не найдешь, но обыск провести надо. Евреи – очень хитрый народ. Они могли оставить в тайнике что-то ценное, договориться с кем-нибудь, чтобы этот человек потом привез добро в то место, где осядет семья. К сожалению, слишком много русских, белорусов, украинцев помогают этим отбросам рода человеческого.

 
 
– Я все понял, господин штурмбанфюрер.
 – Займись этим немедленно! В восемнадцать часов доложишь о результатах обыска и примешь участие в совещании. Тогда и узнаешь подробности предстоящей операции. – Фишер усмехнулся и добавил: – Уверен, тебе это понравится.
 – Да, господин штурмбанфюрер.
 – Не смею задерживать.
 Начальник полиции вышел из кабинета, зыркнул черными глазами на секретаршу:
 – Смотри у меня тут, шлюха! – прорычал он и покинул комендатуру.
 
У входа Калач встретился с гауптштурмфюрером Бонке, командиром роты СС, переброшенной сюда из Минска. Цель этой переброски никому, кроме, естественно, коменданта поселка, известна не была. Вроде и незачем держать в Гороше шестьдесят девять эсэсовцев, шесть мотоциклов с коляской, вооруженных пулеметами «МГ-34», и семь бронетранспортеров с аналогичным оружием. Но рота СС в райцентре стояла. Это была данность, обсуждать которую не имело смысла.

 
 
– Добрый день, господин гауптштурмфюрер! – поприветствовал командира роты начальник полиции.
 – Добрый, господин Калач. Вы от коменданта?
 – Да. Надо было решить пару вопросов.
 – Это ваше дело. Кто у него еще?
 – Никого. Только секретарша.
 – Очаровательная фрау Хелен?
 – Вы считаете ее очаровательной? – с усмешкой осведомился Калач.
 – А вы нет? Тогда у вас плохой вкус. Но не будем терять время. Всего хорошего, герр Калач.
 – И вам того же, герр гауптштурмфюрер.

 
 
Командир роты поднялся к Фишеру и учтиво поцеловал руку секретарше, от чего та зарделась. Эта женщина ему нравилась. Он видел, что она с превеликой радостью оказалась бы с ним в постели. Но Фишер держал ее крепко.
 – Рада вас видеть, господин Бонке.
 – А я как рад. Может быть, как-нибудь сходим в ресторан, фрау Хелен?
 Женщина вздохнула.
 – Я бы с удовольствием, но что скажет об этом господин штурмбанфюрер?
 – Понимаю, у вас отношения. Жаль.
 – Мне тоже.

 
 
Гауптштурмфюрер вздохнул и проговорил:
 – Время изменчиво. Сегодня одно, завтра – другое. Возможно, мы с вами… – Он приложил тонкий палец к губам. – Но об этом не сейчас.
 Женщина закивала.
 – Конечно, Вилли. Я могу вас так называть?
 – В неформальной обстановке.
 – Само собой.
 Бонке вошел в кабинет коменданта.
 – Хайль!
 Штурмбанфюрер ответил:
 – Хайль! Вилли, проходи, садись. Уточним план операции «Листопад».
 – Я готов.
 Они склонились над картой.

 
 
Говорил в основном комендант, командир роты СС иногда вставлял реплики, задавал уточняющие вопросы.
 Офицеры закурили, и штурмбанфюрер нажал кнопку вызова секретарши.
 Та вошла тут же.
 – Да, господин Фишер?
 – Сделай, Хелен, нам с гауптштурмфюрером по чашке кофе из запасов, что присланы мне из Африки.
 – Слушаюсь! Что-нибудь к кофе?
 – Что-нибудь есть у меня, только кофе.
 – Да, господин Фишер.
 Приготовление благоухающего напитка не заняло много времени. Вскоре Елена внесла в кабинет поднос с двумя крохотными чашками, и дивный аромат заполнил все помещение.

 
 
– Марокканский кофе, – сказал Фишер. – Лучший в мире.
 Гауптштурмфюрер улыбнулся и заявил:
 – По-моему, все лучшее производится в Германии.