Меня зовут Космо

Следующие два дня просто волшебные. Дядя Реджи живёт на другом конце пляжа, и по утрам он угощает нас пончиками, очень сладкими. Мы вместе берём напрокат маленькую лодку и плаваем на ней, а я лаю на рыб. Мы купаемся и ныряем. О, как мы плаваем! У меня лапы очень устают от плавания. А днём мы вывешиваем полотенца сушиться на верёвках и играем среди них в прятки.

— Где я? — спрашивает Макс. — Космо, найди меня!

Я всегда его нахожу. По голосу я его найду где угодно.

Вечером третьего дня дядя Реджи спрашивает:

— Кто-нибудь хочет хот-дог?

Какой глупый вопрос! Конечно же, все хотят хот-дог! Папа бросает на гриль сосиски, а Мама ставит на крыльце стеклянный столик с салфетками, которые ворошит ветер. Я рад видеть, что никаких столовых приборов нет; будто все возвращаются назад к природе. Макс приступает первым — ест прямо руками. На его пальцах блестят кетчуп и горчица, и я облизываю их, а потом и сам съедаю хот-дог. Макс разрезает мясо на маленькие кусочки и разбрасывает их по всему крыльцу. Судя по всему, это для того, чтобы я не подавился или не объелся слишком быстро, но мне нравится эта игра — она похожа на охоту. Я бросаюсь на каждый кусочек и разжёвываю его.

Макс смотрит на меня с улыбкой. Я понимаю, одновременно с тревогой и радостью, что уже много недель не видел, чтобы он так широко улыбался. Я скучаю по его смеху — такому, когда он складывает руки на животе и сгибается пополам, и его кудри трясутся.

После ужина Макс отводит меня в мой вольер, чтобы я провёл время с Мистером Хрюком (он адаптировался довольно неплохо). Макс рассказывает мне об острове на Багамах, которым правят дикие свиньи, плескающиеся в синей воде. Правда это или нет, я не знаю, но меня радует, что Мистер Хрюк, судя по всему, сейчас близок к своей естественной среде обитания.

Макс запирает дверь будки.

— Прости, Космо. Я бы взял тебя с нами, если бы мог.

Он искренне сожалеет.

Да, в Миртл-Бич есть места, куда не пускают собак, и это не секрет. В городе их полно: рестораны, где подают сливочное масло и крабов, маленькие торговые центры, скрипучие парки развлечений со странными аттракционами, которые поднимаются вверх, а потом быстро падают вниз. По пути в парк мы проходили мимо детской площадки с пластиковыми динозаврами. Эммалина спросила, нет ли среди них Гарольда, героя её книжки с картинками. Никто не сказал ей, что это глупый вопрос. Мы все его тщательно обдумали и пришли к выводу, что Гарольд живёт где-то ещё.

Теперь же Папа набрасывает пляжное полотенце на мой вольер, так что становится прохладно и темно. Я прислушиваюсь к шагам своей семьи — из дома, на крыльцо. Они ушли играть в миниатюрный гольф. Потом я решаю поспать, чтобы время прошло быстрее. Но чего я не ожидал, так это того, что меня разбудит хлопающая дверь. Колокольчики на ручке громко звенят.

А потом голос Макса.

— Даже здесь! — кричит он. — Вы можете хоть здесь не ругаться? Мы приехали, чтобы всё было хорошо! Это просто мини-гольф!

Я удивлён. Макс никогда не кричит.

— Милый, — говорит Мама, — мы не хотели…

— Скажите мне правду! Вы обращаетесь со мной как с ребёнком. Думаете, что я ничего не вижу и не знаю, но я знаю! Даже Эммалина всё видит, а она до сих пор уверена, что лягушки умеют говорить.

Во рту у меня странный привкус, как часто бывает после сна. Я ещё немного не в себе. Что вообще происходит? И как это связано с лягушками?

— Ты прав, — ровным голосом отвечает Мама. — Ты совершенно прав. Всё, что ты говоришь, справедливо, и я обещаю — обещаю, — что мы поговорим об этом. Я просто хочу, чтобы мы хорошо провели время, пока у нас получается.

Я жду ответа Макса, но он ничего не говорит. Вместо этого он сдёргивает полотенце с моей будки и открывает дверцу. Я инстинктивно понимаю, что должен идти за ним; мои ноги похрустывают, но я встаю и прохожу в его спальню. Он включает маленький телевизор и падает на пол.

Меня с ними там не было. Собаки не играют в мини-гольф (хотя, безусловно, мы могли бы научиться). Так что мне приходится восстанавливать события самому. В подробностях я разбираюсь далеко не сразу, и во многом приходится рассчитывать на воображение. Может быть, кто-то украл мячи для гольфа? Или на поле ворвалась агрессивная белка? Точно я знаю одно: эта поездка не стала для нас счастливым новым началом. Я прислушиваюсь к голосам Эммалины и Папы. Они где-то снаружи, может быть, на крыльце. Дяди Реджи и вовсе нет. Мы все в разных местах, в своих маленьких мирках.

Макс щёлкает пультом. И вы не поверите, что идёт по каналу «Дискавери»! Программа о волках — моих предках!

— Нормально? — рассеянно спрашивает Макс.

«Очень даже», — думаю я. Пожалуй, это единственное нормальное сегодня вечером.

Мы смотрим телевизор больше часа. Оказывается, человеческие представления о «волчьей стае» совершенно не верны. Учёные недавно обнаружили, что волки живут семьями, точно так же, как люди: мама, папа и их дети. Я на это могу ответить только: «Ну конечно же!» Если бы меня кто-то спросил, я бы выдвинул такую гипотезу намного раньше. Когда Макс был меньше — и я тоже, — мы понарошку боролись в траве, пачкая грязью спины, пока не валились от усталости. Мы росли вместе. Слово «хозяин» никогда мне не нравилось, потому что мы с Максом — братья.

В конце программы в спальню Макса заходит Папа, постучав по открытой двери.

— Эй, парень.

— Эй, — говорит Макс, не глядя в его сторону.

— Хочешь мороженого?

— Я не голоден.

— А что, для мороженого надо быть голодным? — Пауза. Ещё пауза. — Ну, если передумаешь, то у нас есть ванильное и мятное с шоколадной крошкой.

Он стоит в дверях. На секунду я даже надеюсь, что он сядет смотреть телевизор вместе с нами, всё перевернётся, и мы вдруг вспомним, что пляж — это место для счастья и ругаться тут нельзя. Но он вздыхает, отворачивается и уходит.

— Так нельзя, — шепчет мне Макс, когда Папа уходит.

Я не совсем понимаю, что имеет в виду Макс, но чувствую в его словах напряжение. Мы сворачиваемся клубочком под одеялом, хотя на улице жарко. Под одеялом всегда безопаснее.

— Они относятся ко мне не как ко взрослому, — чуть громче говорит Макс. — Я уже не могу больше притворяться, устал. Они ведут себя так, словно я ничего не знаю. Я просто хочу, чтобы они осознали, что я всё понимаю.


Как мне объяснить ему, что я так же чувствую себя, общаясь с большинством людей? Иногда мне так и хочется сказать им: «У меня что, нет глаз? Нет ушей?»

— Я знаю, ты меня понимаешь, — говорит Макс.

Да.

— Иногда мне кажется, что один только ты и понимаешь.

В дверь опять стучат. Папа? Должно быть, это Папа! Вернулся, чтобы сказать, что хочет посмотреть с нами телевизор, полежать с нами под одеялом. Но нет, в дверь заглядывает Мама.

— Милый? — говорит она. Макс дёргается. — Зайди к нам в комнату, пожалуйста. На семейное собрание. — Потом она многозначительно смотрит на меня. — И ты тоже, Космо. Пойдём.

Я инстинктивно начинаю вспоминать, что же натворил за последние несколько дней. Может быть, Мама нашла пустую упаковку от сырных крекеров под сиденьем машины? Или Папа увидел царапины на новом мини-сёрфе Макса, которые я оставил, хватаясь за него когтями в воде?

Макс слезает с кровати и идёт вслед за мной в другую комнату. Я низко опускаю голову и поджимаю хвост. Я всегда плохо умел скрывать угрызения совести — по любому поводу. Некоторые собаки могут весело носиться по дому, задрав нос, когда у них в желудке прячется целая упаковка украденного мяса. Но вот я всегда дрожу, забившись в угол, моё дыхание пахнет мясом, и каждое моё движение буквально кричит: «Это я! ЭТО БЫЛ Я!»

В другой комнате мне сразу хочется бегать туда-сюда. Я чувствую перемену в атмосфере, словно мы с Максом вышли прямо под грозу и наши лапы уже мокрые. Эммалина сжалась в комочек в углу дивана, обхватив колени руками. Папа — её полная противоположность. Он в кресле с откидывающейся спинкой, но сидит в нём прямо, наклонившись к нам и сложив руки.

— Иди сюда, — тихо говорит он Максу. — Садись.

Я сразу замечаю, что Папа говорит «ветеринарским голосом»; точно такие же интонации он использует, пытаясь подбодрить меня, когда нас окружают холодный металл и холодная плитка в ветеринарной клинике.

— Что происходит? — спрашивает Макс, опускаясь на диван рядом с Эммалиной.

Я сажусь у его ног, кладу голову на колени и пытаюсь передать ему всю свою мудрость: «Если он предложит тебе печенье, Макс, ни в коем случае не соглашайся!» Я не могу представить себе Макса с пластиковым конусом вокруг головы, которым он будет врезаться в стены и двери.

— Так, — говорит Мама, садясь в другое кресло. — Вы, скорее всего, заметили, что мы с Папой много ругаемся, и… мы очень устали ругаться. Мы больше не хотим ссориться.

Папа глубоко вздыхает.

— Мы с Мамой очень сильно вас любим. Это никогда не изменится. Мы всегда будем вас любить, понимаете? Просто… мы относимся друг к другу уже не так, как когда-то, и…

— И мы хотим сделать то, что будет лучше для семьи, — заканчивает Мама, — и для нас, и для вас обоих.

Макс стискивает зубы.

Эммалина сильнее прижимает колени к груди.

— Мы разводимся, — говорит Папа.

Ну вот и всё. Это слово прозвучало. Я стучу зубами, и мне кажется, что я снова переел грязи, и мой живот надулся и болит.

— Это что вообще? — взрывается Макс и вскакивает. — Вы везёте нас в отпуск, а потом просто… вы просто…

Его трясёт. Вся комната трясётся.

— Можешь злиться, — тихо говорит Мама. — Если ты злишься, это нормально.

Папа добавляет ещё тише:

— Мы пытались. Вот почему мы оказались здесь — мы всё ещё пытались.

— Значит, недостаточно пытались, — рычит Макс.

Эммалина заливается слезами.

Я понимаю, почему он злится, потому что у меня и у самого до конца не укладывается в голове, что, если ты человек, ты можешь просто взять и кого-то разлюбить.

Мама закрывает руками глаза. Папа снова и снова взъерошивает свои волосы. Эммалина сползает вниз по дивану, а Макс, похоже, готов сорваться и убежать.

И в этот момент всё кажется до ужаса реальным. Всё это. Я боюсь, что нас разлучат.

Мы не будем вместе.

— Я понимаю, у вас, наверное, много вопросов, — говорит Мама.

У меня действительно много вопросов. Макс, Эммалина и я останемся жить вместе? Или я уйду с Папой, а Макс останется с Мамой, как тот мальчик из школы Макса? Мы неразлучны. Неразлучны! Дайте нам хотя бы время до соревнований по танцам, чтобы доказать это. Потому что мы с Максом (если выиграем эту эпизодическую роль в кино) сможем это доказать.

Я тихо скулю. Некоторые события просто слишком невыносимы.

— Я хочу, чтобы вы знали, — говорит Папа, сжимая ладони. — Сейчас, конечно, вам вряд ли так кажется, но в конце концов всё будет хорошо.

Я всегда доверял Маме и Папе. Сколько я себя помню, они всего пару раз не вовремя ставили мне миску с едой. Но сейчас я чувствую в их голосах что-то другое. Что-то хрупкое и неуверенное.

Мама говорит: