Моя дорогая жена

– Нам надо думать о будущем.

Миллисент была права. Обучение в колледже стоило дорого. И отложить на это деньги не мешало. И все-таки… Эти деньги могли принести пользу всем нам, а не только одним нашим детям.

– У меня есть идея получше.

– Лучше, чем образование детей?

– Выслушай меня.

Я предложил жене инвестировать деньги в нас самих. За годы, прошедшие после нашей свадьбы и рождения детей, наше финансовое положение не сильно улучшилось. Карьеры тоже. Миллисент продолжала продавать квартиры и дешевые дома. Тогда как более опытные агенты заключали сделки на громадные суммы. Я проводил свои частные уроки на теннисном корте в общественном парке, и клиентов у меня было то густо, то пусто.

Я предложил с этим покончить.

Поначалу это прозвучало как одно из наших смелых мечтаний. Билет на Рождественское празднество в загородном клубе Хидден-Оукса стоил 2500 долларов. В Оуксе проживало уже новое поколение. Большинство не знали ни моих родителей, ни меня. Эти люди могли себе позволить частные уроки тенниса и дорогие дома. Пусть бы они оплатили и образование наших детей.

– Безумие, – сказала Миллисент.

– Ты не слушаешь.

– Нет, – она отмела мою идею одним махом руки.

Мы спорили неделю. Она называла меня ребенком, а я обвинял ее в том, что она недальновидна. Она называла меня честолюбивым карьеристом, а я пенял ее за отсутствие воображения. Миллисент перестала со мной разговаривать, я спал на диване. И все же я не сдался. Уступила она.

Миллисент заявила, что устала спорить со мной. Но я думаю, что ей просто стало любопытно. Она захотела посмотреть, окажусь ли я прав или нет.

Мы потратили половину денег на билеты, потом купили ей платье и туфли, а мне смокинг и ботинки. И арендовали на ночь роскошный автомобиль. Миллисент также сделала себе прическу, маникюр и макияж. И, когда подошло время расплачиваться с нянькой, денег осталось совсем мало.

Но моя затея стоила каждого пенни. Через полгода после рождественской вечеринки мне предложили работу инструктора по теннису в клубе. Миллисент познакомилась на том вечере с богатыми клиентами и начала пробиваться в мир крупных риелторов. За одну ночь мы скакнули по социальной лестнице вверх так, как прежде не сумели бы сделать и за пять лет. Словно автоматически поднялись на новый уровень в видеоигре.

Мы не стали намного богаче, не достигли уровня наших клиентов, но та вечеринка приблизила нас к ним.

И по сей день Миллисент сознает, что все это случилось благодаря мне. Ей напоминает об этом каждый год традиционная рождественская вечеринка, на которую мы всегда званы. В том, чего мы добились, – моя заслуга. Это я решил, что делать с теми деньгами. Хотя… если уж начистоту, то, по-моему, моей жене это до лампочки.





28




Поначалу меня впечатляло то, что Рори нашел способ шантажировать меня. Должен это признать. Я больше досадовал на себя за то, что пошел на поводу у сына, чем на то, что он решил из меня сделать дойную корову.

Но теперь Рори начал меня бесить.

Я в его комнате. Сын сидит за своим письменным столом. Его компьютер включен, и с его экрана на меня смотрит Наоми. Прошло сорок восемь часов с того момента, как ее объявили единственной пропавшей женщиной. Лицо Наоми мелькает повсюду – на страницах всех газет, в сети и на телеканалах.

– Зачем ты это смотришь? – киваю я на монитор.

– Ты уходишь от разговора, – хмыкает Рори.

Он прав. Я пытаюсь проигнорировать требование, которое он предъявил мне минуту назад – несколько сотен долларов за то, что он будет держать рот на замке и никому не расскажет о том, в чем я не повинен. Или о моем «романе на одну ночь» с Петрой.

– Как долго ты собираешься меня шантажировать? – спрашиваю я.

– А как долго ты собираешься продолжать свои шашни налево? Я видел, как ты выскользнул из дома на прошлой неделе.

Невозможно воспринимать Рори ребенком, когда он говорит такие вещи. Несмотря на его патлатые рыжие волосы и мешковатую одежду, Рори не выглядит на свои четырнадцать лет. Он выглядит как мой ровесник.

– Я готов заключить с тобой сделку, – говорю я. – Я дам тебе деньги, и порешим на этом. Ты больше никогда не увидишь, как я тайком отлучаюсь из дома.

– А если это повторится?

– Если это повторится, я дам тебе вдвое больше.

Брови сына лезут на лоб, от чего его бесстрастное лицо комично вытягивается. В попытке скрыть свое удивление Рори усиленно трет подбородок – делает вид, будто раздумывает над моим предложением.

– Я буду следить за тобой, – предупреждает сын.

– Не сомневаюсь, – огрызаюсь я.

Рори кивает и… отвергает мое предложение:


– У меня есть другая идея.

Но я, взбешенный, уже мотаю своей головой. До этого я был на грани, а теперь срываюсь с катушек:

– Я больше не дам тебе…

– А я и не хочу больше денег.

– Тогда что?

– В следующий раз, когда ты улизнешь из дома, я не потребую от тебя денег. И ничего другого взамен тоже не попрошу. Но я расскажу обо всем Дженне.

– Ты действительно расскажешь все сестре?

Он вздыхает. Но не старческим вздохом, полным немощи и усталости. Рори вздыхает по-детски, с подрагивающей губой:

– Прекрати, па, – просит он. – Прекрати обманывать маму.

Теперь мой черед удивиться. Смысл его слов доходит до меня постепенно, пока не наступает полное прозрение. И осознание.

Рори – все еще ребенок! До зрелости ему еще очень далеко. Он даже не на ее пороге. И сын теперь кажется мне даже более юным, чем есть. Он выглядит моложе, чем в тот первый раз, когда я ему солгал. Моложе, чем во второй и в третий раз. Он выглядит моложе, чем в тот день, когда я научил его держать в руке теннисную ракетку, и моложе, чем в тот день, когда он отверг ее ради гольфа. Рори выглядит моложе, чем выглядел еще вчера. Он снова – всего лишь маленький мальчик

Оказывается – дело вовсе не в деньгах. И не в видеоиграх, и даже не в шантаже. Все дело в том, что сын превратно истолковывает, что я делаю. Он полагает, что я обманываю его мать. Что я ей изменяю. И хочет меня остановить. Любой ценой.

Когда я это осознаю, мой мозг словно взрывается от вонзившейся в него пули. Именно такое ощущение возникает в моей голове. Оно гораздо сильнее и больнее, чем от обычного удара кулаком. И я не знаю, что сказать Рори в ответ. И как сказать.

Я только молча киваю и протягиваю сыну свою руку.

Он пожимает ее.





* * *


Я по-прежнему ничего не рассказываю о Рори Миллисент. Я не рассказываю ей даже о том, что он читал о Наоми в Интернете. От детей этого все равно не утаить. О Наоми говорят все и повсюду.

Джош по-прежнему освещает эту историю; он на телеэкране целыми днями – и в дневных репортажах, и в вечерних новостях. Все еще очень молодой и амбициозный. Правда, выглядит уже уставшим, да и постричься ему не мешало бы.

Последние два дня он объехал всю округу с полицейскими; они проверяли остановки междугородних автобусов для отдыха пассажиров. Ведь на одной из заброшенных остановок Оуэн Оливер в свое время держал своих жертв, превратив здание в настоящий бункер. Полиция осмотрела все подозрительные места, даже постройки бункерного типа, обозначенные на карте. Но ничего не нашла.

Сегодня вечером Джош опять появляется на телеэкране. Он стоит на пустой дороге; за ним – флотилия полицейских машин. Джош в куртке; на голове бейсбольная кепка. В таком прикиде он выглядит даже моложе. И он говорит, что сегодня полицейские проверяют еще одно место, где Оуэн может скрывать Наоми. Они последовательно расширяют зону поисков, охватывая даже восточные районы близ парка Гете. И все потому, что Наоми еще жива.

Джош это не озвучивает. И полицейские тоже. Но все понимают: раз Оуэн все еще жив, значит, жива и Наоми. Он всегда подолгу удерживал у себя в плену женщин. И творил с ними жуткие, омерзительные вещи. Такое, о чем не говорят по телевизору. И о чем стараюсь не думать я, потому что Миллисент вытворяет сейчас то же самое с Наоми.

Я это, во всяком случае, допускаю. Я допускаю, что Наоми еще жива, хотя не спрашивал об этом у Миллисент и не имею понятия, где жена может ее прятать. Меня побуждают так думать поиски полиции.

На следующее утро, когда я на автомобиле сдаю назад по подъездной аллее, Миллисент выходит из дома и поднимает руку – просит меня остановиться. Затормозив, я наблюдаю, как она идет от дома к моей машине. На ней узкие брючки и белая блузка в мелкий горошек.

Миллисент склоняется к окошку. Ее лицо оказывается так близко к моему, что я могу различить даже крохотные складочки в уголках ее глаз – не глубокие, но все же видимые морщинки. А когда Миллисент кладет свою руку на торец дверцы, я замечаю на ее предплечье царапины. Как будто она играла с кошкой.

Миллисент понимает, куда я смотрю, и опускает рукав. Мои глаза встречаются с глазами жены. В лучах утреннего солнца они кажутся почти такими же, какими были всегда.

– Что? – спрашиваю я.

Миллисент сует руку в карман и достает из него белый конверт:

– Я подумала, что это нам пригодится.

Конверт запечатан.

– Что там?

Миллисент подмигивает:

– Это для твоего следующего письма.

Это мелочь поднимает мне настроение. Я не пишу писем, но их пишет Оуэн.

– Это их убедит, – говорит Миллисент.

– Как скажешь.