Непобедимое солнце. Книга 2

На любой глянцевой фотографии это место выглядело бы нищим и убогим — но я ухитрилась увидеть его глазами здешних обитателей. Для них оно было удобным и уютным — жившие здесь люди любили друг друга и свой дом, и во всем присутствовала какая-то нищая светлая благодать. В этом закопченном укладе было что-то древнее и настоящее — так люди жили пять тысяч лет назад, и три тысячи, и тысячу…

У Хосе была большая собственная комната — не без умысла оклеенная плакатами с похожим на него Элвисом. Еще у него имелась могучая музыкальная система — наверно, когда он включал ее даже на треть мощности, проблемы появлялись у всего дома.

— Скоро получу свою квартиру, — сказал он извиняющимся тоном. — А пока вот тут…

Квартирный вопрос на Кубе тоже был.

Хосе налил мне еще рома. Я выпила. Он обнял меня и начал целовать. Сначала мне это нравилось, а потом я заметила, что его бакенбарды напоминают усы Антоши. Вот точно такое же ощущение в пальцах. Почему-то это меня добило, и сразу стало противно целовать его рот. Я еще минуту держалась, думая, что все-таки смогу, но когда он полез мне под платье, не выдержала.

— Хватит, — сказала я.

Он попытался поцеловать меня еще раз.

— Правда хватит, — повторила я. — Ты просил предупредить, когда я решу тебя укусить. Это может произойти в любую секунду.

Он понял, что я не шучу, и отпустил меня. Молодец.

— Я не могу так сразу, — сказала я. — Мне нужно время. Я думала, мы просто посмотрим твою коллекцию картин, покатаемся на лошадях в парке и попьем чай с родителями… И вообще я больше люблю девушек.

Не знаю, почему я это приплела — но на него подействовало.

— Понятно, — вздохнул он. — Извини. Я позвоню, машина отвезет тебя в гостиницу.

Когда я выходила, сидящий во входном гнезде дедушка приветственно вскинул руку, сотворив что-то вроде не ведающей греха зиги, и сказал:

— Вива Фидель!

— Вива! — ответила я с таким же жестом.

Только на лестнице до меня дошло, что дедушка вовсе не истекал ядовитым сарказмом — и даже не зиговал. Он действительно имел в виду то, что сказал. Он любил Фиделя. И то, что Фидель умер, не имело никакого значения. В переводе с кубинского это значило просто «были рады вас видеть».

Через пару минут у освещенного плошками дома остановился тот же самый «рено».

По дороге домой я думала уже не о Хосе. Я думала о зигах.

Вот ходят по ночным проспектам молодые люди, жгут файеры, зигуют, кричат. Их почему-то называют фашистами.

Но ведь смысл современной зиги не в том, что человек сочувствует сумбурным идеям германского канцлера Адольфа Гитлера, понять которого вообще может только психиатр или немец. Смысл в том, что человек плюет в этот мир и бросает ему вызов, нарушая самое грозное культурное табу.

Ну и огребает, конечно. Вызов устоям должен караться, иначе какие это устои? Но хоть дурака и принимают менты, зига у него не настоящая.

За реальную зигу не огребают.

За нее получают бонусы.

Хочу быть правильно понятой соратницами. Нацистский салют, конечно, мерзок, и hate speech тоже. Я сама — абсолютно передовая и прогрессивная по всем пунктам повестки девушка. Но настоящая современная зига — это все-таки не взмах руки, а то, что Фрэнк называл «сигнализацией о добродетели». Особенно когда она протекает не в легкой форме, как у меня пару строчек назад, а с осложнениями в виде доноса.

Фашистский мах в тридцать девятом году был в точности тем же самым: дрессированный и напуганный гражданин показывал эпохе, какой он сознательный и передовой. Просто тогда не было твиттера, и приходилось все делать вручную.

Но во всех нюрнбергах и твиттерах зигуют исключительно силе, лечь под которую полезно для бухгалтерии в настоящий момент. И единственная проблема у зигующих граждан и корпораций в том, что на всех не хватает бонусов. А разные жесты, за которые дураков волокут в околоток — это никакая не зига. Это, как говорят мои американские партнеры, неудачная культурная апроприация.

Эмодзи_красивой_блондинки_что_то_скорбно_и_безнадежно_шепчущей_в_золотое_ухо_большого_небесного_небрата_на_воображаемом_непотолке. png





Хосе совсем не обиделся — и с улыбкой приветствовал меня, когда на следующий день я прошла мимо его наблюдательной точки по дороге на пляж. Мы даже поцеловались — не как вчера, конечно, а просто коснулись друг друга щеками. No hard feelings.

Я уже жалела, что испортила ему и себе вечер — парень он был хороший. Но для маямского порока здесь имелся огромный выбор, и в моей пронзительной бабьей жалости Хосе не нуждался точно.

Вечером я пошла в «Дерево и Камень». Официант меня помнил — и спросил, хочу ли я опять «Сашу Руз». Съесть саму себя было интересно и даже sexy. Пока мой сэндвич готовили на кухне, официант рассказал историю его названия.

Елена Руз была известная светская тусовщица и красавица двадцатых годов прошлого века. Она все время заказывала в гаванском ресторане один и тот же сложный сэндвич и каждый раз долго объясняла официанту, как именно его сделать. Ресторан записал рецепт, чтобы ускорить процедуру, и Елена говорила просто «мой сэндвич». В конце концов его даже вставили в меню.

А теперь это уже мой сэндвич.

Культурную апроприацию еще делали, а пока принесли зеленый чай. Да, именно так — зеленый чай перед едой, а пуэр после. На Кубе. Глобализация — это не только «Макдоналдс».

Раньше я старалась пить чай в стиле японской чайной церемонии: ни о чем не думая и полностью растворяясь в процедуре. Надолго меня не хватило, но с тех пор — наверно, в качестве покаяния — мне всегда хочется размышлять в это время о чем-то важном и глубоком.

Я уставилась на дерево и камень, в честь которых было названо заведение.


Древние и настоящие вещи: они всегда были вокруг человека. Но Кендра говорила правду — по современным научным представлениям и этот валун, и это дерево созданы мной. Моим слабым девичьим мозгом, который назначает приходящие из неизвестного измерения электромагнитные импульсы «деревом» и «камнем». Так что солипсизм таки полностью победил.

Полностью, но не окончательно.

Почему не окончательно? Очень просто. Может быть, и солипсизм никакой не нужен. Потому что мой так называемый мозг — виртуальная машина, хитрая маленькая симуляция внутри той большой симуляции, которую создает проектор.

Кто-то придумывает меня, Шиву и то, что вокруг. Какой-то старик спит и видит таблицу, и в этой таблице я между бором и литием…

Валун возле кафе — мысль длинная, но простая. Я сама по сравнению с валуном — короткая, но крайне сложная мысль. А есть самая большая и длинная мысль, содержащая всю простоту и всю сложность, включая Сашу, Шиву, валун, дерево и прочее. Эта большая общая мысль — вся реальность. И она, как луч света со светящейся в нем пылью, возникает над жерлом бесплотной божественной машины, которую Ахмет Гекчен назвал проектором «Непобедимое Солнце».

Можно считать это проектором. Можно богом. Какая разница? Кто-то сказал, что древние евреи исписали много томов тайными именами бога, но все эти имена были не у бога, а у евреев — к богу ни одно так и не прилипло.

Самое унизительное для людей в том, что наши бирки совершенно не на что повесить. Про это ведь и говорил на «Авроре» волчара Винс. В танцующем Шиве нет никаких выступов. Все наши истины со страшной скоростью рассыпаются в прах, наши книги, где были записаны вечные имена, уже истлели в пещерах… На что здесь можно опереться? Вот этому лежащему в траве валуну миллиард лет. Но этому миллиарду лет всего одна секунда.

Принесли сэндвич с салатом, и тут до меня опять долетела еле слышная музыка — та же мелодия, что я слышала в гостинице. Сейчас она играла чуть дольше, и опять были слышны поющие голоса.

Кажется, какой-то мировой шлягер, переваренный в свое время совком… Или, наоборот, что-то совсем-совсем новое, полученное с помощью той самой культурной апроприации. Мне даже показалось, если немного напрячься, я вспомню слова.

Они, правда, так и не вспомнились, но зато затихли мысли в голове. Я словно бы перестала их думать и начала замечать, а мыслям не нравится, когда на них просто смотрят. Мы видим их наготу, и они делают себе маленькое харакири.

Когда Саша Руз была съедена и я запивала свое преступление пуэром, за мой столик уселся Хосе.

— Так вот ты где прячешься, — сказал он. — Что, здесь хороший кофе?

— Здесь хороший чай. Попробуй. Будущее за чаем.

Я налила ему полчашки пуэра.

Он сделал глоток и наморщился.

— Это какая-то плесень, — сказал он. — Что-то старое. Отдает землей и мешковиной.

— Запах ветра перемен, — ответила я. — Так наступает будущее. Скоро все будут пить только чай. И забудут про кофе.

— Ты здесь кушаешь? — спросил он.

Я кивнула.

— Почему?

— Из-за названия. «Дерево и Камень». Мне очень нравится. Особенно слово «камень». Это посланный мне свыше знак. Ты знаешь, что такое omen?

— Такой фильм? — спросил он.

Он улыбался так обезоруживающе, что я почти решила убить об него еще один вечер. Но Хосе сам уничтожил зародыш своего счастья.

Он сделал хитрое лицо и постучал пальцем по столу.

— Смотри, — тихо сказал он. — Вон там, под знаком…

Я увидела на другой стороне улицы двух женщин, неспешно бредущих в сторону больших цен (в Варадеро это лучший географический ориентир). Они держались за руки — и казались то ли матерью и дочкой, то ли бабушкой и внучкой.

Ближе к дороге шла дама лет шестидесяти, похожая на шоколадное яйцо (это первое, что пришло мне в голову). Дело было не столько в шоколадном цвете ее кожи и полноте, сколько в особом социалистическом гламуре, который она излучала: круглый шиньон на голове, золото на шее, рубины в ушах — чистейшая эманация шоколадного советского заката. Неотличимая, впрочем, от естественной эстетики третьего мира начала двадцать первого века.

Зато девушка, которая шла рядом…

Это была блондинка со светло-оливковой кожей — я уже заметила, что на Кубе натуральные блондинки тоже встречаются (видимо, такой эффект давала нужная пропорция испанских генов). Ее волосы были связаны в узел на затылке — словно дочка сделала такую прическу, чтобы походить на маму.

Это, конечно, вряд ли были мама с дочкой — слишком уж разный цвет кожи. Но про себя я обозначила их именно так.

На девушке было короткое светлое платье в разноцветных зигзагах, тапочки на пробке, нитка бус и совсем никакого золота — такая простота граничила с изменой социализму. Ей могло быть лет двадцать с небольшим. Она была очень хороша, и ее лицо было мне знакомо.

Так хорошо знакомо, что я никак не могла оторвать от нее взгляд, пока могла ее видеть, сначала анфас, потом в профиль. И когда она уже почти проплыла мимо, я поняла, что у нее профиль Вария Авита Элагабала. Анфас сходство казалось не таким сильным — лицо Элагабала было шире. Но в целом они были похожи… И еще как.

В общем, меня как током стукнуло.

Я повернулась к Хосе.

— Кто это? Твои знакомые?

Хосе улыбнулся.

— Ночные птицы на дневной охоте.

Я недоверчиво подняла брови. Хосе энергично кивнул.