Непобедимое солнце. Книга 2

— Будут ходить взад-вперед, пока не найдут клиента. Если любишь девушек, могу познакомить…

— Нет, — сказала я, — не надо. Если захочу, сама познакомлюсь.

Залпом допив чай, я положила на стол инвалютную бумажку.

— Купи себе мохито и думай обо мне с нежностью, пока будешь его пить.

Все-таки приятно иногда побыть альфа-самкой.

А что это значит, кстати — альфа-самка? Платит за выпивку? Это не альфа-самка, а просто дура. Растоптала сто других самок в битве за самца? Тоже как-то не очень… Патриархат по ходу успел нагадить и здесь.

Помахав Хосе рукой, я перешла на другую сторону улицы и побрела вслед за парочкой — неспешно, чтобы не догнать маму с дочкой раньше времени. Как только Хосе перестал меня видеть, я пошла быстрее.

Нагнав их, я пристроилась в нескольких метрах сзади, соображая, что делать дальше.

Они действительно вели себя как мама и дочка, которые долго не виделись и теперь никак не могут надержаться за руки. При этом они почти не говорили — только на перекрестках, где стояли одинаковые молодые люди с рациями, мама принималась что-то нежно втолковывать дочке. Дочка не спорила и покорно кивала.

Время от времени мама оборачивалась, оглядывая улицу за спиной. Увидев меня во второй раз, она чуть улыбнулась. Я подмигнула в ответ. Еще через сто метров она опять поймала мой взгляд и ухмыльнулась шире. Я всем лицом изобразила крайнюю степень счастья. Обернувшись в следующий раз, дама в шоколаде еле заметно кивнула на остановку местной конки.

У меня внутри словно бы напряглись парашютные стропы — такого я совершенно не ожидала. Я… Да как она вообще… Да за кого она…

А какие еще варианты? Их не просматривалось.

Они дожидались меня на остановке. Перекресток с очередным мешковатым клерком с рацией был рядом, и все время, пока мы ждали конку, ни дама в шоколаде, ни дочка даже не посмотрели в мою сторону. Это было захватывающе, как в шпионском фильме.

Через несколько минут подошла конка — подобие открытого фаэтона в одну лошадку, который я много раз видела на улице, но так и не научилась всерьез воспринимать в качестве транспортного средства. Я думала, это что-то экскурсионное. Оказывается, на конке можно было ездить. Я деликатно села через сиденье от шоколадной дамы. Когда перекресток с наблюдателем уплыл назад, она впервые повернулась ко мне.

— Сто восемьдесят куков, — сказала она по-английски.

Я хотела засмеяться, но вместо этого вдруг кивнула. Деньги с собой у меня были.

— И десять ему, — она показала на управлявшего конкой господина. — Прямо сейчас.

Я послушно вынула из кошелька десять инвалютных песо и отдала их шоколадной даме. Она передала их кучеру.

Конка остановилась через несколько перекрестков — в зоне, застроенной коттеджиками местной элиты. На другой стороне улицы не было ни одной гостиницы, и на углу даже отсутствовал обычный топтун. Или, может быть, его функцию выполнял рыбак бомжеватого вида, сидевший у забора на свернутой серой сети.

Дама выразительно поглядела на меня и сделала странный знак ладонью — как бы приглашая за собой и одновременно отодвигая назад. Я поняла: следует идти за ней, но в некотором отдалении, чтобы не было ясно, что мы вместе.

Дама с девушкой дошли до угла и повернули на улицу, идущую от моря. На углу девушка посмотрела на меня — кажется, в первый раз за все время маневров — и виновато улыбнулась. Я так же виновато улыбнулась в ответ.

Они вошли в небольшой зеленый коттедж за забором. Через минуту я проскользнула в оставленную открытой калитку, затем в дверь — и оказалась в гостиной.

Девушки здесь не было. Меня ждала хозяйка.

— Welcome, — сказала она и обвела пространство ладонью — словно приглашая воздать ее дому должное.

Меня поразило огромное количество разноцветного хрусталя. Им было заставлено буквально все — стеклянные стеллажи, полки и зеркальный шкаф, умножавший стоявшие внутри бокалы на два. Часть хрусталя была стопроцентно советским, часть, кажется, чешским — и одна ваза зеленого стекла очень походила на ту, что я все детство наблюдала дома.

Из-за хрусталя во многих местах выглядывало лицо полного кубинского военного с печальным знанием в глазах (будто он еще тогда понимал, на что будет смотреть со стены в следующем тысячелетии). Иногда рядом с ним была хозяйка, в молодости походившая на Опру. Сам военный практически не менялся на снимках разных лет — только с годами редели волосы, обвисала кожа, а глаза становились все пронзительней. На самой последней фотографии — цветной — он был в гражданском и лежал в гробу под неизбывной надписью «Patria o Muerte».

В комнате с хрусталем мне пришлось задержаться и передать шоколадке требуемую сумму (деньги вперед). Она была дамой слишком хорошего тона, чтобы взять их просто так, и мне пришлось выпить чашку приторного чая. Потом она кокетливо засмеялась, отвела глаза и показала на дверь в следующую комнату.

За дверью была маленькая спальня — полуторная кровать, комод и ведущая в ванну дверка. Пожилой военный присутствовал и здесь, причем в гораздо большем объеме — он мудро и печально глядел на кровать с висящего на стене масляного портрета, выполненного в характерной позднесоветской манере. Военный занимал так много места, что сначала я увидела его. И только потом — сидящую на кровати девушку.

— Меня зовут Саша, — сказала я.

— Наоми.

Она улыбнулась мне, и я в очередной раз поразилась тому, насколько она похожа на Элагабала. То же самое лицо, ставшее из мужского женским.

— Do you speak English?

Она говорила, и не хуже меня.

Ей было двадцать пять лет — чуть больше, чем я решила. Она изучала архитектуру в Гаване. Или хотела, чтобы я так считала.

— Я не Ноэми, а именно Наоми. А то все почему-то считают, что на Кубе могут жить только Ноэми…

Она сразу призналась, что не любит мужчин. Вернее, любит, но только во время экспедиций в Варадеро, и только за деньги.

— Сегодня мне повезло, — сказала она весело.


Пять минут назад я думала, что мы просто познакомимся и поговорим. Но все дальнейшее было настолько прекрасно и естественно, что говорить не было необходимости.

Потом в дверь деликатно постучали. Оплаченное время кончилось.

— Я хочу встретиться еще, — сказала я. — Завтра ты сможешь?

Наоми кивнула.

— Здесь? — спросила я.

Наоми отрицательно покачала головой. Наполовину знаками, наполовину шепотом она объяснила, что шоколадная дама за дверью берет себе половину денег и лучше встретиться на дороге за шлагбаумом, у нее есть куда пойти.

— Ровно в восемь часов. Когда увидишь меня, просто иди следом. И она не должна знать…

Наоми достала из своей сумки ручку и блокнот и нарисовала какую-то схему. Я поняла, что это шоссе за пределами курортной зоны. Возле дороги был бар. Крестик указывал место, где она будет ждать.

На прощанье она поцеловала меня в губы.

Такого со мной еще не было. Я даже забыла, зачем я здесь.

Счастливая и офигевшая, я шла по улице назад. Мне казалось, что моя пустая звенящая голова оклеена изнутри особой медленной фотобумагой, и все впечатления, полученные за время этого события, только теперь начинают окончательно проявляться.

Я первый раз в жизни заплатила за секс. Даже, я бы сказала, за любовь. Конечно, я вполне могла получить то же самое бесплатно. Если бы мне повезло… Но меня по-любому не мучили угрызения совести.

Мой опыт не был похож на тайное падение пожилой англичанки в мозолистые руки черной Кении. Случившееся было чудесно. И больше ни о чем я пока не думала.

На улице было уже темно. Я прошла всю дорогу до своей гостиницы пешком. Хосе сидел на своем обычном месте, но был занят по службе: впаривал анекдот про «кафэ кафэ кафэ кафэ» какому-то красномордому немцу. Хосе чуть заметно кивнул, и я ответила таким же конспиративным движением головы.

Женщина в зеленом гофрированном платье на другой стороне улицы пела «Бесо ме мучо» под бонго и две гитары. На пустыре возле бензоколонки мелькали черные тени.

Жизнь была прекрасна.

Эмодзи_опустошенной_в_хорошем_смысле_блондинки_которой_хочется_побыстрее_прикинуться_луной_чтобы_уснуть_и_увидеть_сон_про_счастье. png





Я хотел поженить Камень в шутку, а он поженил меня всерьез.

Я получил ответ на свой глупый и даже, наверно, неблагочестивый вопрос, заданный Камню перед тем, как для меня открылись небеса. Кого из богинь хотел бы себе в жены Солнечный бог? Ответ пришел через несколько дней, когда я танцевал ночью в храме.

Солнцу приличествует союз с Луной, сказал Камень.

Это было верно — и куда понятнее народу, чем все прочие союзы, которые я мог выдумать. Но ответ шел дальше. Женись и ты, сказал Камень.

Я был женат, как и положено императору — но разве на божественных весах заметны такие мелочи? Женись заново. На ком, спросил я. Маски Каракаллы, отозвался Камень.

— Маски Каракаллы, — повторил я шепотом.

Первая часть — та, что касалась брака самого Камня, — была понятна: из всех лунных богинь этого мира следовало выбрать самую достойную, и сочетать ее с Солнцем священным союзом. Я нашел верное решение сразу — Урания, которую в Карфагене и Финикии почитают как Луну. Это к ней, в сущности, и ехал мой отец, когда его убили.

Но что это за маски Каракаллы?

Сперва я подумал о масках, изображающих лицо моего родителя.

Трудно было понять, кто и зачем мог такие сделать — скорее всего, изготовителя обвинили бы в измене и магии. Потом я вспомнил Нерона — вот у кого была знаменитая коллекция масок. Но мой отец, кажется, не отличался любовью к театру. Во всяком случае, не пел перед солдатами под кифару.

Я ломал голову несколько дней. Может быть, мне надо изготовить маски с ликом моего отца? Но зачем? И какое отношение это имеет к моему браку? Ведь не на маске мне следует жениться?

Потом я догадался допросить людей, служивших Каракалле — некоторые из них были еще живы. И тогда его вольноотпущенник Тит рассказал, что отец повсюду возил с собой футляр, где лежали две маски из электрона, завернутые в красный шелк. Но Каракалла, добавил Тит, никому не позволял прикасаться к этому футляру и этим маскам. Кроме…

Тут старик замялся и добавил, что будет правильнее, если я спрошу об этом свою мать или еще какую-нибудь близкую к покойному императору женщину.

Он больше ничего не знал — или боялся оскорбить мой слух. Но он сказал уже достаточно, чтобы я понял намек.

Вечером, когда мать пришла ко мне со своим обычным списком просьб, я спросил:

— Скажи, а что за маски возил с собою мой отец?

Мою мать было трудно смутить, но тут она покраснела так, что стало видно даже через белила.

— Кто сказал тебе об этом, господин?

— Император обязан знать все. Будь добра, ответь на мой вопрос.