Пока смерть не обручит нас 2

Положил руки мне на живот, прижался к нему лбом.

– Боже… я мечтал об этой женщине и мечтал о ребенке от нее. Я мечтал, что она когда-нибудь полюбит меня так же сильно, как и я ее… и я готов поверить, что ты существуешь. Готов начать снова молиться тебе, Господи.

Зарылась руками в его волосы, ероша их и не смея сказать, что я мечтаю о том, чтобы он не уходил, и мне плевать на Карла. Плевать на все. Я хочу, чтобы он был рядом. Особенно сейчас… сейчас, когда меня разрывает от счастья. Когда и мои мечты сбылись.

Дверь с грохотом отворилась, и Уилл, как всегда, завалился в келью без стука.

– Что за сопливые сцены? Я слышал, ты снова обрюхатил мою сестру? Когда вернемся, женишься на ней! Иначе я оторву тебе голову!

– Надень кольчугу, иначе не побываешь на нашей свадьбе и не сможешь крестить племянника.

– Все. Хватит разводить сырость. Пора. Скоро рассвет. А нам день пути до Чернана.

– Попрощаюсь с сыном и уходим.

Ошеломленная, взволнованная и все еще не в силах поверить в свое счастье я стояла и смотрела, как Морган обнимает Джейсона, как ласково гладит его по голове рукой в перчатке, как трогает пухлые щечки и подбрасывает малыша вверх, заставляя весело хохотать. Всего лишь какие-то пять месяцев назад я считала этого человека дьяволом, исчадием ада и боялась до смерти, а он хотел сжечь меня на костре… А сейчас я боюсь пропустить хотя бы один его вздох рядом со мной, боюсь не успеть его любить, боюсь потерять. Смотрела, как он играет с малышом, и чувствовала боль в груди, непередаваемо сладкую и тоскливую, когда от счастья становится слишком невыносимо.

Герцог Ламберт… недавно восседающий на троне рядом со своими доберманами и казавшийся циничной сволочью, сейчас ласкает ребенка и целует его в щеки, обнимает своими сильными руками, смеется так, что дух захватывает.

Никогда бы не подумала, что он может быть таким прекрасным отцом и… таким настоящим человеком. И сердце вдруг сильно сжалось, улыбка исчезла, закралась мысль, что, когда слишком хорошо… может стать плохо и очень больно.

– Мне страшно.

Он поднял на меня взгляд пронзительно серых глаз и прижал к себе Джейсона.

– Ты не останешься одна. С тобой столько женщин и детей. С тобой Ваал. Он будет охранять. Жизнь отдаст, если потребуется.

Ваал – это доберман, тот самый, который уцелел из всей троицы и спас ребенка от тумана. Пес, который не внушал мне ничего кроме ужаса и который уже несколько ночей спал у нас под дверью.

– Я нашел их в лепрозории. Трех щенков. Их мать умерла с голода, а они пищали возле ее тела тощие и полуживые. Выкормил их. Отдавал свою порцию еды. Они мои братья. Мы пережили вместе и смерть, и лють, и восстановление Адора. Он выжил… мой мальчик…. выжил и нашел меня. Остальные мертвы… жаль, я не смог похоронить их в склепе.

Я подошла к Моргану и забрала у него Джейсона.

– Когда-то я думала, что у тебя нет сердца… а теперь мне кажется, мое такое маленькое по сравнению с твоим.

Усмехнулся и привлек к себе одной рукой.

– Наверное, потому что я долгое время любил за двоих, и оно выросло… так как твое долго молчало.

Подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Я люблю тебя, Морган. Безумно люблю. И буду ждать, когда ты вернешься. Мы все будем тебя ждать.

Прижал меня к себе сильнее, провел ладонью по спине и сдавил затылок, заставляя спрятать лицо у себя на шее, перебирая мои волосы.

– А я тебя не люблю, Лиза. Я сам не знаю, что я к тебе чувствую. Знаю только, что без тебя все это ничего не стоит и не имеет смысла.

Говорят, что слова ничего не значат, но сейчас эти слова значили для меня так много, что казалось, я готова за них умереть. Я жадно их впитывала в себя, запоминая, чувствуя, как каждая буква прожигает меня изнутри, оставляя после себя следы-шрамы. Как много он умел отдавать, так невыносимо много, что казалось, я шатаюсь от обрушившегося на меня безумия. И мне хотелось отдать еще больше… отдать всю себя и все, что является мной.

– Все. Надо уходить.

Быстро поцеловал меня в губы и попытался высвободиться из моих объятий, но я не могла их разжать. Улыбнулся и расцепил мои пальцы, целуя их и отпуская мои руки.

– Ждите меня.

Но он так и не вернулся.

А через неделю мы узнали, что весь отряд погиб.

Мы ждали месяц и через месяц туман убил нас всех. Наверное.



ЭПИЛОГ



В чертоге павших королей

Танцевала Дженни в окружении призраков:

Тех, кого она потеряла и кого обрела,

Тех, кто любил её больше жизни.




Те, кто однажды ушёл безвозвратно,

Чьи имена она не могла воскресить в памяти,

Кружили вокруг средь хладных старых камней,

Прогоняя прочь её скорбь и страдания.



И ей хотелось лишь остаться здесь навеки,

Ей хотелось лишь остаться здесь навеки.



И длился их танец весь день и ночь,

Под снегом, покрывшим чертоги,

Сменились зима и лето, и вновь опустилась зима,

Пока не пали сокрушенные стены.



И ей хотелось лишь остаться здесь навеки,

Ей хотелось лишь остаться здесь навеки,

И ей хотелось лишь остаться здесь навеки,

Ей хотелось лишь остаться здесь навеки.

(с) Перевод песни Jenny of Oldstones (Florence and the Machine)



– Как обидно… а ведь малыш еще жив. Я слышала, как сердечко бьется.

Произнес женский голос. Довольно молодой.

– Но он слишком мал, чтобы мы могли его спасти, Ань. Жизнь, увы, несправедлива.

– Да… Восемнадцать недель. Мне жаль ее мужа… он пронес ее тяжело раненый с травмой головы, более шестидесяти километров. Дорогу перекрыли из-за обвала, и ему пришлось идти до окружной. И… и все зря…

– Он в тяжелом состоянии, потерял много крови и обморозил ноги. Еще не пришел в сознание. И вряд ли придет. Он агонизирует. Ему осталось от пары часов до пары суток.

– Да, Георгий Васильевич сказал мне… И ребеночек погибнет… как же жаль. Может, оно и к лучшему… что они все… Такое горе пережить очень трудно. Ты записал время смерти?

– Да. Все зафиксировал. Накрой ее. Сейчас позову санитара, увезет тело в морг.

Я их слышала, понимала и одновременно не понимала. Голоса стихли, а я не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Они были словно каменными. Постепенно их начало покалывать, пощипывать, как после онемения. И чувствительность начала возвращаться. Как будто после сильного мороза отходят конечности.

Я сделала резкий вдох, такой сильный, что услыхала его вместе с собственным стоном. Открыла глаза и увидела перед ними белую пелену, взмахнула в панике руками – пелена оказалась осязаемой, и я сдернула с себя простыню.

Уселась на постели. Шумно и тяжело дыша, глядя перед собой застывшим взглядом. Все звуки доносятся как будто их исказили и растянули, как сквозь вату или толщу воды. Медленно повернула голову в бок и увидела отключенные аппараты жизнеобеспечения, посмотрела на свои руки – они в кровоподтеках и следах от иголок, перевела взгляд на ноги и вскрикнула – на одной из них бирка торчит. Сдернула ее и поднесла к глазам. О Боже! Там стоит дата моего рождения и…. смерти. Я встала в полный рост и чуть не упала, колени подогнулись, и я удержалась за кровать, чувствуя головокружение, дикую слабость и мурашки на всем теле. Я вернулась… я снова в своем мире и в своей реальности.

Ручка двери повернулась, и в палату вошел санитар, что-то насвистывая. Когда увидел меня, замолчал, его глаза широко распахнулись. Так широко, что казалось сейчас повылазят из орбит. Он открыл рот, а закричать не смог.

Значит, я таки умерла… Или, по крайней мере, они так считали…. МОРГАН! МИША! Они о нем говорили, говорили, что он… О Боже!. Я бросилась к санитару и тряхнула его за плечи.

– Где Михаил? Мой муж! Где он? Мы попали в аварию вместе!

Тот стоит и моргает, смотрит на меня сумасшедшим взглядом, челюсть нижняя трясется, побледнел до синевы.

– Да, я живая. Так бывает. Кома. Все дела. Отомри уже! Где муж мой? Где он?

– Эээээ...

Он явно начал заикаться. В палату вошла медсестра и тоже чуть не заорала.