Полный газ

Айрис тормозит.

– Как ты узнал про день рождения?

– Сама сказала.

– Когда это?

– Когда ловила свою ускакавшую рыбу.

– Это было до того, как я бросила в тебя жетоны!

– Да. Но я слежу за окружающим, даже когда счетчик не включен. Итак – день рождения?

Айрис хмурится, размышляя. Они подошли к развилке в разговоре. По наблюдениям Чипа, девочка находится в состоянии сильного эмоционального стресса. Он приготовил несколько подбадривающих фраз и целых три стратегии, чтобы справиться с ее несчастьем. Люди часто страдают. Для Чипа поднять ей настроение – то же самое, что поднять моноколесо, повод для действия, для бытия.

– Да уже, считай, отпраздновала, – бурчит Айрис, возобновляя шаг. – Папа подарил мне пиявку с человеческим лицом и отрубился, храпя в кислородную подушку. А я иду домой, к маме, чтобы весь вечер выдумывать подходящее вранье, почему я не пошла никуда с друзьями.

– Жаль, что твой папа в таком состоянии.

– Нет, тебе не жаль, – резко отвечает Айрис. – Механизмы не чувствуют жалости. Они подчиняются программе. В них сочувствия не больше, чем в фене.

Чип не обижается, потому что не может обижаться. Вместо этого он спрашивает:

– А все-таки что случилось?

На самом деле он многое узнал из статьи, как только Айрис представилась, но его притворство может развязать ей язык, а выговорившись, она почувствует скорое облегчение.

– Отец работал в «Смертельной игре». Профессиональная жертва убийства, Оживи-человек. Ну знаешь – любой мог арендовать специальное помещение на бойне и выплеснуть злость, забив его молотком или застрелив. Затем программа клеточного восстановления сшивала его обратно, как новенького. Он был одной из самых популярных жертв убийства в двенадцатом районе. На него в очередь записывались. – Айрис безрадостно улыбается. – Любил повторять, что в прямом смысле готов умереть за меня, что и делал по двадцать раз в неделю.

– А потом?

– Девичник. Его наняли, чтобы заколоть. Целая толпа набросилась, с кухонными ножами. А тут электричество вырубилось, но все были так пьяны, что ничего не заметили. Помнишь, в феврале иногда отключали свет? Программа восстановления не смогла связаться с сервером, отец полчаса провалялся мертвым. Теперь весь трясется, ничего толком не помнит. Страховка такие случаи не покрывает, потому что в компании есть правило – не более двух убийц за раз – хотя все на него плюют. Он почти полностью сломан, и лицензию ему, конечно, не продлят. Умирать за нашу жизнь он уже не может, а больше ни для чего не годится.

– Мне точно не стоит выразить тебе сочувствие? Не хочу переходить границы.

Айрис подскакивает, будто ее ужалили.

– Я не заслуживаю твоего сочувствия, даже если б тебе было что выражать. Я злобная, высокомерная, маленькая дрянь. Мой отец потерял все, что имел, а я дую губы, потому что мы не празднуем день рождения так, как мне хочется. Он подарил мне лучшее, что только мог, а я чуть не бросила подарок под поезд. Неблагодарность как она есть.

– Просто слишком много разочарований сразу. Древние религии гласят, что отсутствие желаний – высшая форма духовности. Но я не согласен с Буддой. В умении желать и кроется разница между человеком и механизмом. Не желаешь – не живешь. Даже ДНК, двигатель желаний, создана, чтобы воспроизводить себя снова и снова. А у фена души нет. И что же ты хотела на день рождения?

– Мы с подругами мечтали на закате подняться на Спицу и поглядеть, как загораются звезды. Я их никогда вживую не видела, только на платном канале. Пили бы «пенный ток», устраивали фейерверки, потом спустились бы обратно на Землю в парящих пузырях. А после надели бы Личины и отправились в Карнавальный квартал. Девчонки уверены, что сегодня мне подарят новое лицо, потому что им всем уже подарили. А на самом деле у меня ни единого шанса. Мать совсем без денег, вряд ли купит хотя бы новую батарею для моего вскрытого колеса.

– И ты не можешь признаться подругам, что родителям не по средствам купить тебе новое лицо?

– Могу… если хочу получить порцию жалости на день рождения. Но «пенный ток» мне нравится больше.

– С новым лицом я тебе не помогу, – говорит Чип. – Это запрещено. Но если хочешь увидеть звезды с вершины Спицы, еще не поздно. Закат через двадцать одну минуту.

Айрис кидает взгляд в сторону серебристой иглы, протыкающей горчичного цвета облака.

Она никогда не поднималась выше облаков, а они никогда не расходились на небе за все ее шестнадцать лет. В городе пасмурно вот уже четверть века.

– Тебе не нужен лифт. У тебя есть я.

Айрис застывает на месте.

– Что за чушь?!

– Если я таскаю четырехсоткилограммовое колесо, то уж как-нибудь подниму твои сорок два кило на несколько лестничных пролетов.

– Их не несколько. Там три тысячи ступеней.

– Три тысячи восемнадцать. Девять минут моего хода, считая с самой нижней. Парящий пузырь – восемьдесят три кредита, фужер «пенного тока» – одиннадцать, столик надо резервировать, а вот галерея в Солнечном зале бесплатна для всех, Айрис.

У нее учащается дыхание. Зрачки мечутся от робота к Спице и обратно, выдавая волнение.

– Я… ну… когда я все это воображала, я всегда думала, что буду там не одна… с друзьями…

– И будешь, – отвечает робот. – Как по-твоему, за что ты платила?






6




Вестибюль взмывает в высоту чуть ли не на милю – головокружительный, похожий на собор зал зеленого стекла. Воздух напоен искусственной прохладой и свежестью, как в офисе. Стеклянные трубы лифтов уходят в бледные облака. Спица такая огромная, что в ней свой собственный климат.

Очередь на сканер для прохода. Роботы-охранники как будто вырезаны из мыла: затянутые в форму фигуры с белыми безликими головами и гладкими руками – просто ожившие манекены. Айрис проходит через сканер, который проверяет ее на наличие оружия, биологической угрозы, наркотиков, химикатов, опасных намерений и долгов. Слышится низкий противный рев. Охранник делает знак повторить. Со второго раза она проходит без проблем. За ней следует Чип.

– Есть мысли, почему сработал сигнал? – интересуется он. – Долги? Желание кому-то навредить?

– Если у тебя долги, так и хочется кому-нибудь навредить. – Она поднимает аквариум, который все еще таскает под мышкой. – Наверное, он поймал меня на мысли о том, что можно сделать с русалкой. Помню, мы планировали угощаться суши на день рождения.

– Это питомец, а не закуска. Будь с ней поласковей.

Айрис запрокидывает голову и в сотнях футов над собой видит радужные шары, которые дрейфуют то там, то сям, выплывают из облаков, медленно опускаются на землю и так напоминают сверкающие игрушки на огромной елке, что она ахает. Она всегда надеялась, что когда-то полетит в таком.

Кованые бронзовые двери ведут на лестничную площадку. Темные стеклянные «тарелки» взлетают вверх вдоль стен, поднимаясь по спирали в никуда.

– Садись мне на спину, – командует Чип, опускаясь на одно колено.

– Последний раз в «лошадки» я играла лет в шесть, – замечает Айрис, снова вспоминая отца.

– А я двадцать три года назад, когда ты еще не родилась. Спица тогда стояла в лесах. Я и сам никогда не бывал на вершине.

Айрис залезает роботу на спину, обхватывает руками его пластальную шею. Он легко встает в полный рост. Когда они подходят к первой ступеньке, та вспыхивает подсветкой, за ней вторая, третья. И вот девочка и робот движутся вверх в ускоряющейся серии ярких вспышек.

– А тебе сколько лет? – спрашивает Айрис.

– Первый раз я включился около ста шестнадцати лет назад, почти за век до того, как начала функционировать твоя собственная операционная система.

– Ха!

Теперь они несутся так быстро, что Айрис начинает мутить. Моноколесо двигалось медленнее даже на самой мощной скорости. Робот скачет через три ступени в плавном, укачивающем ритме. Айрис не в силах смотреть как на прозрачную защитную стену справа, так и на закручивающиеся, как раковина наутилуса, ступеньки внизу. Некоторое время она сидит без единого звука, зажмурившись и вцепившись в его спину.

Наконец спрашивает, просто чтобы не молчать:

– А кто первый кинул в тебя монетку?

– Мальчик по имени Джейми. Мы общались почти четыре года. Он навещал меня раз в неделю.

– Вот откуда денежки идут, – кивает Айрис. – У отца тоже были постоянные клиенты. Одна женщина резала ему глотку каждое воскресенье в час дня. Он истекал кровью чуть ли не досуха, зато потом платил ей тем же – высасывал все, что у нее было, до последнего цента. Сколько ты выжал из старины Джейми, пока не надоел ему?

– Я ему не надоел. Он умер от вируса, с которым не справилась даже усовершенствованная иммунная система. Два ужасных дня бредил насчет дешевой виагры и восточных женщин в поисках англоязычных мужей, пока инфекция не добила его. Ему было тринадцать.

– Кошмар, – вздрагивает Айрис, наслышанная об искусственных вирусах.

– Цена жизни в том, что однажды она кончается.

– Да уж. Мой счетчик тоже включен. Не в этом ли смысл дней рождения? Напомнить себе, что цифры бегут. Когда-нибудь и я умру, а ты все будешь заводить новых друзей. Таскать их по лестницам… – невесело усмехается она.

– Как бы стар я ни был, не забывай, что стоимость реальной жизни для меня – жетон за полчаса, и между периодами активности проходят дни, если не недели. С одной стороны, я пережил Джейми на сто двенадцать лет. С другой, он провел гораздо больше времени, просто живя и что-то делая. С третьей, строго говоря, я вообще никогда не жил… во всяком случае, если мы предполагаем, что жизнь – это свободная воля и выбор.

– Смешно, – фыркает она. – Тебе платят за то, чтоб ты ожил, а моему папе платили за то, чтоб он умер. Выходит, вы оба – профессиональные жертвы. Берете деньги и позволяете клиенту решать, что с вами случится. Наверное, в этом смысл любой работы – быть жертвой за деньги.

– Смысл работы – быть полезным.

– А разве это не то же самое?

– На одних работах приходится лечь костьми за других, – говорит Чип, и Айрис вдруг замечает, что они бегут по последнему пролету к просторной лестничной площадке черного стекла, окруженной бронзовыми дверями. – А на других – таскать их по лестницам.

Он отворяет двери.

Заходящее солнце заливает их потоком лучей, погружая словно бы в темный янтарь.





7