Самые яркие звезды

Я вспомнила маму, как она любила сидеть по ночам на крыльце и смотреть в небо.

— А мама практически жила на крыльце, круглый год. Как-то она мне сказала, что, наверное, Бог состоит из звезд, и когда гаснет звезда, умирает и частичка Бога.

Каэл не сводил с меня глаз, и я чувствовала, что краска заливает мне лицо. Говорила я так, словно… словно думала вслух. Сама того не замечая. Похожие слащавые сценки я видела в кино и читала о них в книгах. В жизни такое казалось немыслимым. Затасканные штампы. И пожалуйста — я сижу и откровенничаю с чужим человеком.

— То есть все, конечно, не так примитивно. Но у многих древних народов религия основывалась на движении звезд и планет. Мама мне часто рассказывала. В этом что-то есть, правда? Они ведь всегда были.

— Всегда? — подал голос Каэл.

Он говорил мало, и каждое слово казалось значительным. Наверное, поэтому, когда он о чем-то спрашивал, я тщательно обдумывала ответ.

— Я, конечно, не знаю… а ты?

Он покачал головой.

— Религий очень много, и людей много, вот они и не могут прийти к одному мнению. Нужно подождать, накопить знаний. Согласен?

Не слишком ли сложные вопросы я задаю вот так, между прочим?

Каэл глубоко вздохнул.

Чем дольше он думал над ответом, облизывая губы, тем с бо€льшим нетерпением я ждала. Время шло.

— Понимаешь, — промолвил он наконец, — я просто хочу быть хорошим человеком. У меня есть много знакомых — и замечательных, и плохих людей, причем и среди верующих, и среди атеистов. Есть нечто гораздо более важное. Чем гадать, откуда мы взялись, я уж лучше сосредоточусь на том, как жить. Хотя бы в ближайшее время.

То была самая длинная речь Каэла с нашей первой встречи. Обычно без умолку говорила я.

— Не знаю, во что верить, — добавил он и замолчал.

Где-то хлопнула дверца машины. У меня звякнул телефон: пришло сообщение от Элоди. Она пошла в гости к какой-то Джулии, где все — кроме самой Элоди — смогут выпить.

Я положила телефон экраном вниз на бетонное крыльцо.

— Не знаю, — повторил Каэл. — Знаю только, что мне еще долго разбираться с разным дерьмом.

Голос у него дрогнул, и я поняла: речь о чем-то наболевшем. Тяжело слушать такие вещи. В горле у меня саднило; я сглотнула — не помогло. При мысли о том, что успел повидать Каэл в его возрасте — в нашем возрасте, — у меня буквально щемило сердце. Гораздо проще, когда ничего такого не чувствуешь, но я не могу. Я всегда все чувствую, с самого детства. Либо радость, либо печаль — бросалась из крайности в крайность.

— Карина слишком сильно переживает, — говорила мама. — Принимает все близко к сердцу.

Мне страшно хотелось расспросить, что имеет в виду Каэл, однако я понимала: ему будет неприятно. Я ощущала его напряженность и молча смотрела в небо. Оно уже меняло цвет с голубого на оранжевый. Я представила Каэла с оружием в руках — Каэла с его мальчишеской улыбкой. Кто знает, что ему довелось испытать… Его застывший взгляд… Мне захотелось что-нибудь сказать.

— По крайней мере, теперь ты хотя бы в безопасности.

Прозвучало не слишком убедительно, а знай Каэл, что я к нему чувствую, понял бы: слова мои далеки от истины.

— В безопасности? — спросил он. — От кого?

Над нами плыли облака.





Глава 32




Ни громкой музыки, ни ярких огней. И на газоне никто не валяется. Хороший знак.

— Не так уж все страшно, — сказала я.

Отцовский дом стоял в конце тихого тупичка, за ним была поляна, а вокруг — другие дома. Мне пришлось припарковаться на улице: на подъездной дорожке уже приткнулись три машины, две из них незнакомые. Да еще отцовский фургончик — белая колымага, в которую он больше года не садился. Я эту машину терпеть не могла. Приятное воспоминание о нашей единственной давней поездке в Диснейленд давно вытеснили безобразные сцены и разборки на передних сиденьях.

Мои родители, в отличие от многих супружеских пар, не старались друг друга перекричать. Даже в детстве, помню, я предпочла бы откровенные скандалы, какие случаются в других семьях. У нас было хуже. Мама говорила колкости спокойным безразличным тоном. Она била наверняка, знала уязвимые места, умела причинить боль. А мне, маленькой девочке, хотелось, чтобы она кричала, ведь крик хотя бы показывает, что человеку ты небезразличен. Думаю, и папа предпочел бы крик.

Мы с папой справлялись со своими бедами каждый по-своему.

У Каэла в руке засветился телефон. Он взглянул на экран и убрал аппарат в карман. Мне это польстило. Я даже чуточку загордилась.

Кто-то незнакомый вышел из дома и направился в сторону улицы. Каэл провожал его взглядом, пока мы не зашли в дом. Не совсем явно провожал, просто чуть повернул голову, чтобы не выпускать того типа из виду. Я опять задумалась: что же он такое пережил в Афганистане и чего теперь боится? Впрочем, лучше не знать. Да и он, накануне своего дня рожденья, наверняка не хотел бы касаться этой темы.

Уже второй раз я привела Каэла к папе домой. Брайан за четыре месяца наших встреч побывал там всего раза три. Отец ему понравился. Брайан старался произвести на него хорошее впечатление, а сам таращился на Эстеллины буфера. Эстелла тогда была для нас внове, ну и буфера были новые.


Да уж. О ком точно не нужно вспоминать, так это о Брайане. Я оглянулась на Каэла (вот о ком лучше помнить) — проверить, не отстал ли.

По телевизору пела Холзи[7] — раз ее слушают, значит, хотя бы кто-то из этой пестрой компании мне понравится. Я немного успокоилась. Может, не такая уж плохая идея — насчет вечеринки. Собралось не больше десяти человек, вроде все уже не школьники, слава богу. Ни Зарины — единственной Остиновой пассии школьного возраста, — ни ее подруг видно не было. Брата я тоже нигде не заметила, значит, он либо вышел покурить, либо уединился с девушкой. Если не в моей бывшей комнате и не с малолеткой, то и пусть его.

В гостиной было человек пять-шесть, остальные толклись в кухне, поближе к выпивке. Ничего особенного и весьма скромно: бутылка водки, другая бутылка, побольше, — виски и пива хоть залейся.

Мы обошли парочку, поглощенную то ли спором, то ли ссорой, и парня в серой шапочке, судя по выправке — солдата. Остин всегда дружил с военными, еще в школе. С братом мы в раннем детстве заключили договор, что никто из нас служить не пойдет, но его и теперь влекла армейская компания. То ли по привычке, то ли ему было так спокойней — знакомая атмосфера, — не знаю.

Каэл молча стоял рядом со мной, я чувствовала запах его одеколона. Хороший парфюм; возможно, у Каэла есть планы на вечер. У нас полно клубов, где запросто найдешь партнера на одну ночь. Правда, мне не хотелось думать, что Каэл ходит в подобные места.

Я взяла пластиковый стаканчик, налила себе немного водки и побольше клюквенного сока.

— Будешь? — спросила у Каэла.

Он отрицательно качнул головой. Подобрался весь, посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, потом остановил взгляд на моем стакане.

— Я за рулем, поэтому выпью только один, — словно оправдываясь, сказала я. Хотя за что оправдываться? В случае чего я могу переночевать на своей старой кровати.

— Я не особенно люблю спиртное.

Мог бы и не объяснять. Я вообще не понимала — отчего он так напрягся?

— Мне только пива, — сказал Каэл с рассеянным видом.

Я протянула ему банку. Мы стояли у стеллажа, отделявшего кухню от гостиной. С полок на нас смотрели фотографии: папа, Эстелла и мы с Остином — маленькие. Маму из летописи давно вычеркнули.

Прежде чем открыть банку, Каэл внимательно ее рассмотрел, покатал в руке.

— Светлое? — Он поднял брови. Они были такие густые, что затеняли глубоко посаженные глаза, помогали спрятаться от мира… Хотя он и так отлично прятался.

— А то. Самое лучшее.

От первого же глотка коктейля щеки у меня загорелись, внутри стало тепло. Я подняла стаканчик, чтобы чокнуться.

— С днем рожденья! Через три часа сможешь пить спиртное.

— А ты — через месяц. — Он сделал глоток пива и состроил гримасу.

И я его не виню. Сама всегда предпочитала пенистому пойлу обычную водку. Выпьешь меньше, а эффект сильнее. И еще один плюс: с водкой я всегда точно знала, сколько могу выпить, не сильно пьянея. В общем, водку я освоила хорошо. Пью ее с тех пор, как пошла с Остином на ту вечеринку для старшеклассников в Южной Каролине. Мы с Остином оказались там, пожалуй, единственные новички. Не успели осмотреться, как Кэйси — семнадцатилетняя звезда местной школы — положила на Остина глаз. Звезда! Терпеть не могу, когда так говорят. Остин совершенно не возражал. Понимал: так он быстрее вольется в общество. Хватило одного комплимента в адрес ее ресниц, причем довольно убогого, что-то типа «Никогда таких длинных не видел». Через пять минут они целовались взасос, а я с этого момента бродила одна. Потом со мной заговорил парень в рубашке, испачканной горчицей. У него были острые клыки, как у волка, а пах он апельсиновым моющим средством. Я оставила его в гостиной, а сама пошла в кухню и отыскала в холодильнике бутылку водки. Мне понравилось. И я быстро напилась. Слишком быстро. Пришлось бежать в туалет, сдерживая рвоту и прикрывая ладонью рот. Как нарочно, по дороге я наткнулась на того парня, и он посмотрел на меня, как на чокнутую. И то сказать — я на всех парах неслась к туалету, расталкивая народ.

Ну, что было, то было. Сегодня вечеринка другая. Я сама стала другая. Научилась пить. Я уже не та девочка, которая ушла от несимпатичного парня в кухню, а потом из-за этого рефлексировала. И с Каэлом мне было спокойно. Взаимно интересно. И в нашей компании я казалась себе старшей.





Глава 33




Каэл не таращился по сторонам, однако все видел. Примечал.

Наши глаза встретились, и, к моему удивлению, он заговорил первым:

— Именно так я и думал провести свой двадцать первый день рожденья.

И он опять отпил пива.

Кто-то включил старую песню Ашера[8], и я тихонько уткнулась в свой стаканчик, чтобы скрыть улыбку. Если люди слушают такую древность, значит, пытаются создать соответствующую атмосферу. Хотя его группы я не поклонница, услышать было приятно — люблю поностальгировать.

— Ух ты, Ашер. Предыдущий сарказм не считается. — Каэл тоже улыбался.

Я совсем не знала этого парня, но вот таким он мне страшно нравился. Веселый, беспечный. Я смеялась, а он не отводил от меня взгляда. Разглядывал глаза, рот, опять глаза. Беззастенчиво.

Знал ли он сам, как на меня смотрит? Не мог не знать.

Голова у меня кружилась, и вовсе не от выпитой водки.

— Кари! — Голос брата перекрыл все шумы, в том числе и шум блендера, в котором кто-то смешивал ядовитого цвета жидкость; хотелось надеяться, что этот напиток не окажется потом на полу туалета. — Наконец-то!

Он обхватил меня обеими руками. Я словно в пиво окунулась — так от него пахло. Впрочем, эта мысль тут же улетучилась. Остин крепко меня сжал, чмокнул в висок.

— Ну надо же!