Самые яркие звезды

Это было несправедливо. Я собралась возразить, но он, оказывается, еще не закончил.

— Изображает старшую сестру. Она, мол, тут только одна и есть взрослая. Не слушай ее.

Мне как будто пощечин надавали. Очень сильных. Девушку я, конечно, обидела и сама расстроилась. Ведь я же не нарочно! Ну, подкалывали друг друга по-родственному, просто она неудачно выбрала момент, когда войти, вот и получилось скверно. А то, что сказал про меня Остин, было очень нечестно. И действительно обидно. Мне хотелось как-то оправдаться, но не устраивать же при всех разборку. Тогда получится, что брат на мой счет прав.

С болью в сердце я покинула комнату. Пришла моя очередь плакать.





Глава 46




Остин, черт тебя побери, с каких это пор ты считаешь, что я вечно обижена? Переживать за тебя — не значит обижаться. Кто-то же должен о тебе беспокоиться, а сам ты, видно, не слишком озабочен, если первое, что сделал, выйдя под залог, — закатил вечеринку и пригласил в гости малолеток. Да еще в гарнизоне. В папином доме!

Вот такие мысли крутились у меня в голове, пока я брела наверх, в свою старую комнату. Воздух казался спертым и становился все тяжелее. Мне нужно было отдохнуть от Остина. От водки. От вечеринки. Насчет того, чтобы отдохнуть от Каэла, я не думала, я о нем почти забыла.

Почти.

Он конечно же заметил во мне перемену. Наверное, решил, что я стерва. Но это не так. Правда, не так. Я обычно старалась не задевать других девушек. У нас и так проблем хватает. Гормоны, критические дни, лифчики на косточках, дискриминация, парни-придурки. Нам нужно стоять друг за друга, честно. Но… Как же без «но», да? Я всегда невольно начинала оценивать других женщин. Присматривалась, пыталась определить, какое место они занимают в нашей негласной иерархии.

Девушка в деревенской блузке была красивей меня. Прекрасная чистая кожа, длинные стройные ноги. Волосы — потрясающие. А одежда еще и подчеркивала ее достоинства. Я-то, когда одевалась, просто брала, что почище, а покупала все на распродажах. С Кэти, Барби, или как там ее звали (да, звучит стервозно, согласна), я соперничать не могла. Во-первых, у нее был совсем другой класс, а во-вторых, она нацелилась на моего братца. В общем, мы, девушки, соревнуемся никак не ради парней. Иначе зачем бы мне сравнивать себя с разными там звездами «Инстаграма» или телевидения. А я сравниваю. Вот Мэделин Петш[9]. Она безупречна. Даже в моем телевизоре с огромным экраном кожа у нее гладкая, как у фарфоровой куклы. Ни прыщика, ни пятнышка. Я бы тоже веганом стала ради такого личика, если бы это помогало.

Я много думала. Старалась понять, откуда моя неуверенность. Я не бесилась, что парни на других смотрят больше, чем на меня. Просто рядом с некоторыми девушками я чувствовала себя менее привлекательной. И думала об этом постоянно, хотя понимала, что все дело — в моем восприятии. Например, Элоди. Прекрасная золотоволосая парижанка Элоди с гладкими щечками и глазищами лани. Сидит, разглядывает в зеркале лицо и жалуется, какая у нее ужасная кожа, глаза разной величины и нос несимметричный. Неужели все мы таковы?

Вот когда мне больше всего не хватало мамы. Как здорово было бы с ней обо всем таком поговорить — откровенно, не боясь насмешек. Я бы спросила: «Женщины всегда так себя вели?» А она бы сказала: «Нет, раньше жилось проще, а из-за социальных сетей, селфи, фотографий моделей стало гораздо хуже». Или наоборот: «Да, всегда. Я в свое время сравнивала себя с девушками из "Ангелов Чарли"».

Потом она достала бы фотоальбом, и мы посмеялись бы над ее тогдашней прической.

Кого я обманываю? Никогда бы у нас такого не было.





Глава 47




Дверь в мою комнату оказалась закрыта.

Там что, кто-то есть? Я бы не удивилась, найдя на кровати служивого, который завалился отдохнуть, или парочку, предающуюся любви. Только не Остина с Кэти. Они так и сидели в кухне — видимо, меня обсуждали. Обида у Кэти, наверное, уже улеглась, и она, как девочка умная, несомненно, обратила ситуацию в свою пользу. Общая вражда объединяет и все такое. Ну и Остин теперь будет действовать наверняка: для начала начнет распространяться, как он от меня устал и какая я брюзга. Вообще-то, у него имелось два варианта, как поступить: либо принять мою сторону, права я или нет, либо использовать мое поведение для контраста — подчеркнуть, какой он отличный парень. Можно было даже не гадать, который из вариантов действует сейчас в кухне.

Как ни старалась, я не могла избавиться от привычки беспокоиться, что скажут обо мне другие. И постоянно переживала, хотя отдавала себе отчет, что ни к чему хорошему такие переживания не ведут. Все равно что заусенец отрывать: дергаешь его и дергаешь, пока кровь не пойдет. Это я как раз сейчас и делала: представляла, как они там сидят в кухне и обсуждают меня. Теперь даже те из гостей, кто имени моего не знает, будут считать меня высокомерной цацей, обидевшей славную Кэти. Некоторые спросят, кто я такая, а им скажут — сестра Остина, и они вспомнят девочку, собиравшую пустые бутылки и коробки из-под пиццы, словно дежурная уборщица.

Ох! Ну что у меня за мозги такие! Напрасно я убеждала себя, что ничего ужасного не случилось и всем ясно: я шутила. Никогда я такое не сказала бы вслух, будь это правдой.

Разве не смешно: люди требуют правды, а когда получают, не могут с ней справиться. Если честно, то я такая же. Желаю правды, но цепляюсь за ложь. Ложь очень помогает, когда хочешь уберечься от правды.

Я стояла у двери. Вряд ли в комнате кто-то есть, думала я. Сегодняшнее сборище поспокойней, чем предыдущие вечеринки Остина, которые были до его отъезда к дяде. И сам он, нужно признать, немного изменился, стал более уравновешенным. А может, мне просто приятно так думать, вот я и думаю, защищаю себя от правды.

Прежде чем войти, я постучала и чуть выждала.

Комната была пустой. Я постояла на пороге, огляделась. И даже принюхалась. Господи, какой ностальгический запах — запах моей прежней жизни. А я так старалась перевернуть страницу, открыть новую главу… ну или что там делают, когда хотят самостоятельности, хотят двигаться вперед. Я смотрела на свою бывшую спальню, а думала о теперешней. Ничего общего.

Здесь все было как раньше. Фиолетовое покрывало с маленькими белыми цветочками, занавески в тон и на одной темная отметина — это я как-то попробовала себя в качестве курильщика. Ох и влетело мне! Повезло еще, что родители не заметили пятна, а только учуяли просочившийся в коридор дымок. Мне запретили гулять с Ниной Ноббс — единственной в классе девочкой, которой мама разрешала брить ноги и в подражание которой я и захотела курить.

Туалетный столик был завален обычной девчачьей ерундой. Баночки с блеском для губ, давно просроченные. Ободки и резинки для волос. Записки от Сэмми, моей лучшей подруги. Гелевые ручки всех мыслимых цветов. У каждой вещи — свое воспоминание. А иногда и не одно. Не могу себя заставить что-то выбросить. Даже ободки, навидавшиеся самых разных неудачных моих стрижек и оттенков волос. Даже блеск для губ, который потихоньку покупала мама, когда отец запретил мне краситься, пока не подрасту. Назывался он как-нибудь вроде «Красная ягода», «Нежно-розовый» или «Спелая малина», хотя все были одинаковые — ярко-розовые, сладкие и клейкие, даже волосы прилипали, если касались губ.

Я съехала не так давно, однако теперь словно перенеслась в далекое прошлое. После переезда я здесь ни разу не ночевала. Подумать только — я сюда даже не входила! Иногда мне кажется, я уехала много лет назад.

Я провела пальцем по столику — пыльно. Конечно, Эстелла прибирает во всем доме, кроме этой комнаты. Интересно, а как насчет комнаты Остина? Там, наверное, образцово-показательный порядок. Для мужчин и для женщин у нее разные правила.

Я вдруг поняла, что вся моя мебель стоит здесь как минимум класса с седьмого. Вот сиреневое кресло-мешок, в котором я сидела, когда Джош — мальчик, подаривший мне на день рожденья кукурузный хлеб, — решил со мной порвать. Дескать, его мама сказала, что нужно направить силы на учебу. Если он выбрал карьеру футболиста, нечего забивать голову ерундой и бегать за девчонками. Я поверила — такая была глупая. А назавтра он уже ходил с одной из наших школьных красавиц. И все болтали, что он меня бросил ради нее. Да, седьмой класс здорово убавил мне уверенности в себе.

Это сиреневое кресло — домашний заместитель качелей, столько с ним связано мечтаний и трагедий. Столько юных слез впитала сиреневая ткань.

На тумбочке у кровати — стопка книг. Сверху пылятся учебник по экономике за последний класс и роман Кэролайн Кепнес «Ты». Когда я переехала и обнаружила, что забыла взять эту книгу, то не захотела возвращаться, а купила другую. Папа с Эстеллой сравнительно недавно поженились, а мне неприятно было их видеть в качестве новобрачных. Вот и стало у меня две книги, а если считать и аудиокнигу, то даже три. Ее я купила, чтобы слышать, как персонажи говорят не моим голосом. То была одна из моих самых любимых книг, и мне хотелось ее иметь и дома, и у папы. Одна из немногих вещей, которые нравились и мне, и отцу.


Я взяла ее и резко — так что переплет щелкнул — открыла. Вот и способ отвлечься.

Ты заходишь в магазин. Аккуратно придерживаешь дверь. Смущенно улыбаешься, как хорошая девочка. Ногти без яркого лака, бежевый джемпер с треугольным вырезом — и не разглядеть, есть ли на тебе лифчик[10].

Услышав стук в дверь, я едва не подскочила. Черт!

— Карина!

— Ну что?? — Вышло довольно злобно, как всегда бывает, когда испугаешься.

— Карина, ты как там?

Это был Каэл.

— Можно, я войду?

— Заходи. — Я даже покивала, хотя видеть сквозь дверь он уж точно не мог.

Каэл медленно вошел и осторожно прикрыл дверь. Тихий щелчок показался мне слишком громким. Отчетливым.

— Ты в порядке?

Он остановился в нескольких шагах от кровати.

Я вздохнула, пожала плечами и закрыла книгу.

— Да.

— Всегда на вечеринках читаешь?

Его слова напомнили мне об одной книге, которую я прочла год назад. Я их — книги — и люблю, и ненавижу, а теперь с нетерпением ждала выхода следующей в серии. То есть была в фазе любви.

— Ну, как сказать… нервы не выдержали. Эта девушка… — я помахала книгой, — она слышала, как я несла про нее всякую чушь, да еще Остин ведет себя дурак дураком; ей теперь, наверное, паршиво.

Каэл слегка кивнул.

— Ты ведь не знала, что она войдет.

— Тем не менее.

— Не переживай. Я понимаю, ты теперь будешь себя корить, но ты такая, какая есть…

— Какая еще?!

Теперь Каэл казался застигнутым врасплох. У него даже рот слегка открылся.

— Какая я есть?!

Если он о том, о чем я подумала, пусть только попробует…

Каэл перевел дух.

— Я просто хотел сказать, что ты слишком переживаешь, слишком себя коришь.

Мне бы вскочить и выгнать его ко всем чертям, а я так и сидела, вцепившись в книгу и поджав ноги.

— А тебе откуда знать? — спросила я наконец, хотя слышать ответ мне не хотелось. Похоже, он уже считал меня проблемной девушкой, за которой нужно присматривать. Мне стало противно. Ведь я совсем не такая! Ни в коем случае.

— Да ладно тебе, — чуть поморщился Каэл.

— Ты говоришь так, словно хорошо меня знаешь. Ты здесь всего… сколько? Неделю? И половину этого времени был неизвестно где.

— Значит, ты волновалась, когда я не вернулся? — спросил Каэл.

С чего он вдруг так разговорился? И как его остановить?

— Неважно. Речь о другом: ты меня не знаешь, вот и не нужно заявлять, что я такая, или сякая, или строю из себя жертву!

— Я и не заявляю. — Он прижал ладони к щекам. — И уж про «жертву» я точно не упоминал.

— Ты сказал: «Слишком себя коришь».

— Неважно. Забудь, что я говорил.

Я страшно разозлилась и расстроилась. И всю злобу направила на Каэла. А ведь он пришел спросить, как я тут. Внимательный.