Самые яркие звезды

Она. О ней. Мама.

Я сразу поняла, о ком говорит брат.

— Нет, — сказала я. Внутри у меня заныло.

— Она где-то недалеко. Я знаю. Чувствую.

— Остин. — Я взяла его за руку.

В нашей семье не принято демонстрировать теплые чувства. Только мама была совсем иной. Маленькую, она обнимала меня по малейшему поводу, помогала прибраться в комнате. Позже всегда гладила меня по спине перед сном, порой выводя пальцем на моей пижаме разные слова. Доброй ночки. Люблю-люблю. Кар-кар-карина.

— За нее не переживай, Остин. Она не маленькая. И сделала свой выбор. Ты с ума сойдешь, если будешь все время о ней думать.

Какая же я лицемерка.

Я сама, как ни старалась, не могла не думать о маме. Иногда мне мерещилось, что я вижу ее в магазине. Когда я мыла посуду, в голове звучал ее голос. Ложась в постель, я плакала, пока не засыпала. Мама была повсюду. И нигде ее не было. А я страшно обижалась, причем сразу на весь мир. Как она могла уйти? Как могла бросить нас и больше не появляться? И почему она нас не отпускает?

— Надоело мне здесь, Карина. Хочу куда-нибудь уехать. Не к Руди… в другое место. А у тебя уже прошло желание?

Ого. Вот он о чем.

Давным-давно мы планировали побег. Продумали все до последней мелочи. Я буду официанткой, а он — менять шины и заправлять автомобили. Я нашла бы симпатичный ресторанчик с клетчатыми скатертями и работала под началом официантки постарше, какой-нибудь разбитной девицы по имени Филлис, и она называла бы меня деткой. Остин трудился бы изо всех сил и не попадал бы в неприятности, вкалывал бы с раннего утра и до позднего вечера. Потом, мечтали мы, хозяин автозаправки увидит, какой у него хороший работник, и научит парня ремонтировать машины. Остин станет отличным мастером. Если направит усилия на решение проблем, а не на создание…

Мы себе столько всего напридумывали — тогда, на тахте в комнате у Остина, уже после того, как нас отправляли спать. Знали, что никто не заметит. Они больше не приходили нас проверять. Уже тогда родители для нас были «они». «Мы» и «они».

Я объясняла Остину: нас не проверяют, потому что мы уже большие — почти двенадцать; потом говорила — тринадцать, четырнадцать. В пятнадцать он перестал спрашивать. Мы часами болтали, мечтали о будущих путешествиях, о том, как поселимся в каком-нибудь небольшом городке. Мы понимали свои возможности. Я стану официанткой, он — механиком. Или он музыкантом, а я — художницей. Или стеклодувом.

Мне была важнее вера Остина, чем собственная. Я запутывала его в словесные сети, тянула за собой, пока у него не появлялась надежда на лучшую жизнь. И когда он начинал верить в нашу общую мечту, я переводила дух и сама начинала верить в такое блестящее будущее. Я говорила громким шепотом и прикрывала брату уши ладонями, чтобы до него не доносилось эхо безнадежности — снизу, из комнаты родителей.

— Куда бы нам поехать? — спрашивала я.

— В Аризону. В Барселону. Куда угодно. Черт, я мог бы поехать к бабушке…

— Ты хоть знаешь, где твой паспорт?

— Знаю. Где и твой. У папы, в ящике стола.

До переезда в Джорджию папа говорил, что его пошлют в Германию. Давно я не видела маму такой довольной — она мечтала побывать в Мюнхене: у нее подруга переехала туда после школы.

Мы спешно оформляли паспорта. Мама изучала железнодорожные маршруты по Европе, запоминала немецкие слова. Когда мы просыпались, слышали «гутен морген!», когда возвращались из школы — «гутен таг».

— Кари, послушай, — как-то сказала она с широкой улыбкой. — Шонс веттер хейт, нихт вар? Сегодня прекрасная погода, правда?

— Мама, сегодня дождь! — поддразнила я.

— Ой, не будь занудой! — Она рассмеялась. — А как тебе такое: дас синд майне киндер, Карина унд Остин. Я, зи зинд зер гут эрзоген вилен данк.

Остин услышал свое имя и тут же примчался.

Мама сияла.

— Я сказала: это мои дети — Карина и Остин. Да, они послушные. Спасибо.

— Остин — послушный? Мама, ты шутишь? Нельзя так обманывать бедных немцев! Остин — и трех дней не пройдет — непременно нарушит какой-нибудь международный закон.

— Ха-ха-ха, — сказал Остин.

Мы засмеялись.

В тот вечер мама приготовила домашние спагетти…

Нетрудно помнить те счастливые дни. Слишком их было мало.





Глава 66




Мама стала прежней. Оживленная, но не взвинченная. Заботливая, но без фанатизма. Понимающая и снисходительная, она походила на маму, каких показывают в кино, — всегда найдет правильные слова. Непрерывно стирала, мыла, сортировала и складывала наши вещи. Свои красивые тарелки и винтажные украшения. Игрушки и одежду. Никогда еще наш телевизор столько не отдыхал.


— Придет день, и они будут дорого стоить, — говорила она, просматривая старые журналы. — Когда печатное слово станет редкостью.

Она вообще любила представлять, какое нас ждет будущее, — и любила быть ко всему готовой.

В тот вечер я сидела за кухонным столом, а мама стояла у меня за спиной и протаскивала пряди моих волос через дырочки в специальной шапочке для мелирования. Пытку я сносила с радостью: очень хотелось такие же волосы, как у моих одноклассниц Эшли и Тиффани. Мы уже почти все сложили сами — еще до приезда перевозчиков, которые должны были заниматься упаковкой. И только свои пластинки мама пока оставила и даже подпевала Аланис Мориcсет в самых зажигательных местах.

— От Парижа до Лондона всего два часа. Представляешь?

Мама кружилась по кухне, не сняв даже перчаток. Когда Аланис запела «Ты должен знать», она вздернула вверх сжатые кулачки, словно в боевом приветствии. Я помню, какая мама была в тот день. Она подвела глаза, длинные каштановые волосы украсила бусинками. Красивая, счастливая.

— Карина, нас ждет изумительное будущее! Заведем новые знакомства. Люди там совершенно другие. Живут, как хотят, друг на друга не оглядываются, не то что здесь. Никто других не судит. Там будет здорово! — обещала она.

Ну почему радость всегда живет так недолго, а беда — вечный незваный гость?

На следующий день, когда мы были в школе, папа принес новость. Мы не едем в Германию. Командование решило перевести его в Джорджию. Папа заявил, что для карьеры это даже лучше. А мама сказала: для того, что осталось от ее души, это хуже.

На следующее утро я обнаружила в ванной бутылку из-под джина. Я завернула ее в пакет и потихоньку отнесла в мусорный контейнер: помогла маме скрыть улики. Попустительство — так, кажется, говорят. Однако в тот момент меня беспокоила не сама пустая бутылка, а то, что бутылка — из-под джина. Это означало, что у мамы кончилась водка.





Глава 67




— Хочешь — поживи немного здесь.

Глядя на Остина, я вдруг на секунду увидела маму — в линии рта, в форме глаз. Мы похожи на обоих родителей, что меня всегда страшно пугало.

— Нет, — вздохнул он. — Не знаю. Нужно же как-то разгрести все это дерьмо. Лежа у тебя на диванчике — не получится.

— Зато дешевле, чем ехать в Барселону, — сострила я.

— Я думал пожить у Мартина.

Удар, что называется, под дых.

— У Мартина?

Пусть сам произнесет имя…

— У Каэла.

— А когда это вы успели так подружиться? — Скрыть боль в голосе мне не удалось.

— Ну, с неделю назад, наверное.

Остин рассмеялся. А я даже дышать не могла.

— Он часто торчит у Мендосы.

— Серьезно?

— Слушай, я знаю, у вас что-то было, а потом кончилось. Больше ничего не знаю. Ты сама говорила, что ничего особенного, потом еще какие-то разборки с отцом… да?

Брат смотрел мне в глаза. Ждал честного ответа.

Вызов я не приняла. Промолчала.

— Ну, если ничего серьезного — то есть такого, о чем ты захочешь рассказать, — не было, то почему бы мне с ним не общаться? Если не считать Мендосу, он единственный, кто приходит домой спать, а не кувыркаться с телками.

Меня затошнило. Я одновременно испытала облегчение — и какую-то опустошенность. Жуткое сочетание.

— Я тебе и не запрещаю с ним дружить.

Я нервно вздохнула. Какую придумать причину, чтобы Остин не жил у Каэла, если не рассказать ему все как есть? А рассказывать нельзя, а то он всех этих ребят, включая Мендосу, возненавидит.

Хватит уже и того, что я их ненавижу.

— Если тебе неприятно, так и скажи. Только пойми: у отца я жить не могу.

Я кивнула. Это я отлично понимала. Пусть живет у Каэла. Точнее, у Мартина. Лучше думать о нем как о солдате по фамилии Мартин — парне, который выполняет приказы и который предложил моему брату помощь. А не о человеке, в которого я влюбилась — так сильно и так глупо.