Самые родные, самые близкие

А как там было хорошо! Маша встала на пороге и задохнулась от восторга – высоченные темные ели были припорошены свежим снегом, который все шел и шел, был пушист и мягок и падал аккуратно, нежно, сказочно красиво. А какая стояла тишина! В голубоватое, в слабой дымке небо резко взлетели, словно взорвались, угольно-черные, с белой грудкой сороки, оставляя острым хвостом росчерк на голубом небосводе.

Гулко ухнул филин, и Маша вздрогнула от неожиданности, словно опомнилась. В лес вела узкая утоптанная тропка, и она смело пошла вперед. Идти было легко, снег был мягкий и еще неглубокий.

С верхушки ели спорхнула сорока, и на Машу посыпался пушистый и мягкий снег. Чуть запыхавшись, она остановилась и огляделась – здание санатория скрылось за поворотом, и ей стало немного страшно. Маша остановилась, чтобы развернуться, но увидела большой и пышный сугроб, подбежала к нему и упала. Упала навзничь, широко раскинув руки и ноги, как в мягкую старую и добрую перину у бабушки. Ах, как же сладко!

Она зажмурилась и задохнулась от восторга. Красота!

Вот только не уснуть бы тут, в этой неге. Она была счастлива. Странно, да? Вот так просто – нырнуть в сугроб и стать снова счастливой. Пусть на пять минут, пусть!

Счастье долгим не бывает, верно? Только бы не уснуть. А как хочется! Как хочется блаженно закрыть глаза и ждать, ждать. Чего, господи?

Маша испугалась собственных мыслей, резко поднялась и, отряхнув снег, быстрым шагом, почти бегом, направилась к зданию санатория. Начинало темнеть. Сердце отчаянно билось.

А в общем дни тащились так серо и однообразно, что, если бы не вылазки в лес, можно было совсем сойти с ума. Утром и днем процедуры – успокаивающие ванны, сауна, массаж и бассейн, соляная пещера и дыхательная гимнастика. Впрочем, на последнюю процедуру Маша сходила два раза – фигня!

Обед и сон – вот с этим все было отлично. Маша спала как сурок, а после сна торопилась в лес. В четыре наступали ранние зимние сумерки, но от белейшего снега на улице было вполне светло. Легкий морозец слегка румянил Машины бледные щеки и радовал. Она шла по тропинке и глубоко и громко дышала: вдох – выдох, вдох – выдох, чувствуя, что становится легче. Как будто с плеч, груди и спины кусками отваливались, спадали тяжелые куски штукатурки. Отступала ноющая боль в груди, расправлялись легкие, светлела голова. Устав, она присаживалась на лежащее дерево или плюхалась в мягкий сугроб. Обратно шла медленно, чувствуя, что силы быстро покидают ее. Она все еще очень быстро уставала, но и понимала, что сил прибавилось – разве еще месяц назад она могла бы пройти такое расстояние?

Зайдя в номер, Маша быстро скидывала с себя влажные брюки и куртку и тут же залезала под горячий душ, а после ложилась в кровать под одеяло и смотрела на часы – ждала ужина. «Проголодалась, – удивлялась она. – Как давно я не испытывала чувство голода».

С мамой и Митей разговаривала по вечерам коротко. Маме давала скупой отчет:

– Да, плавала. Да, на массаже была. Да, съела кашу и выпила сок. На обед суп. Какой? Да я не помню, господи! Разве это так важно? Кажется, грибной. Или рыбный.

Мама расстраивалась, подозревая дочь во вранье – наверняка суп не ела, иначе запомнила бы. Как может человек забыть то, что было пару часов назад?

А Маша и не думала врать – она и вправду съела суп. И вправду забыла какой. Так с ней бывало.

По вечерам, через день, в пансионате крутили кино – конечно, старые и добрые советские комедии. Маша смотрела их с удовольствием.

И вообще эта размеренная, монотонная и однообразная жизнь ее умиротворяла. Она чувствовала, что почти смирилась с дурацким расписанием, еще более дурацкими санаторными правилами и даже исполняла все если не с воодушевлением и восторгом, то точно без охов и вздохов.

Митя рвался к ней – правда, говорил об этом осторожно, деликатно, не навязываясь:

– Мань, как я соскучился.

Но она по-прежнему не приглашала его, отвечала сдержанно и немного рассеянно:

– Да-да! Я тоже, Митенька. Но пока подожди, а?

Митя соглашался. Здоровье и Машин душевный покой – это главное. Зато выговаривала мама:

– Твой эгоизм, Маша, мне известен как никому. Ладно я, меня ты видеть не хочешь, хотя мне это странно! – В голосе явно звучала обида. – Но Митя? Зачем ты отталкиваешь его? В чем он виноват? Митя – святой человек и замечательный муж. Не хотела тебе говорить. – Ирина Борисовна сделала паузу, потом решительно продолжила: – Ты не понимаешь, что играешь с огнем. Молодой, симпатичный и успешный мужчина и не очень здоровая, постоянно раздражительная и капризная жена. К тому же отвергающая его! Призадумайся, Маша, к чему все это может привести. И сделай выводы.

Маша ответила сухо и коротко:

– Если так, значит, так тому и быть. От судьбы не уйдешь. Значит, еще одно предательство. Ничего, я привыкла. Переживу как-нибудь. Знаешь, мне казалось, что брак – это и в горе, и в радости. А если нет…

Мама перебила ее:

– Да какое у тебя горе, господи?

В общем, повздорили, и Маша обиделась. Но понимала – мама права.

Как-то в бассейне женщина из отдыхающих поделилась с ней информацией – оказывается, в этом городке есть свой театр. Да-да, настоящий драматический театр! Кстати, довольно известный. И даже назвала фамилию известного московского актера, когда-то игравшего в этом театре.

Маша удивилась и вечером того же дня отправилась на разведку – в конце концов, надо проветриться – засиделась. Скоро совсем одичает в своем любимом лесу. Городок оказался довольно симпатичным – по крайней мере его центральная часть. Все как обычно: центральная площадь, двухэтажный, недавно отстроенный торговый центр, старый рынок и несколько кафешек по кругу. Маша побродила по торговому центру, зашла в кофейню и выпила чашку кофе со вкусной булочкой с изюмом – как из детства. А уж потом отправилась к зданию театра – идти всего ничего, минут десять. Дороги и тротуары были не чищены – народ пробирался по сугробам и колдобинам, матеря местную власть.

И вот здание театра – обычное, типовое. Сразу видно, что театр.

В кассе сидела пожилая женщина и с любопытством оглядывала залетевшую пташку. Перед ней стопкой лежали билеты. А вот желающих приобрести их не было.

Маша разглядывала афишу: Горький, «На дне»; Чехов, «Три сестры»; Горин, «Забыть Герострата». «Ого! – усмехнулась она. – Ну просто как в столице – тот же репертуар».

– А что сегодня дают? – с чуть пренебрежительной ухмылкой обратилась она к кассирше.

Та важно насупилась и с гордостью отозвалась:

– Сегодня у нас рассказы Чехова – совсем новый спектакль! Кстати, премьера была всего две недели назад и прошла с большим успехом, заняты почти все наши звезды. Две недели полный аншлаг. А сегодня пятый спектакль.

Кассирша говорила об этом с такой неподдельной гордостью, что Маше за свой снобизм стало неловко. Она сделала серьезное лицо и поинтересовалась, остались ли билеты на сегодня.

– А как же! – обрадовалась кассирша. – Вон сколько! Вам, наверное, партер? Первый ряд?


– Зачем же первый? Меня вполне устроит и третий.

И подумала: «Вот он, чистый и наивный провинциальный народ – ни подвоха не заметила, ни иронии. Совсем другие здесь люди, совсем».

До начала спектакля оставалось сорок минут, и по улице шататься не хотелось. Маша, попросив разрешения у кассирши, села на стул в предбаннике кассы.

– Да сиди! – Та тут же перешла на «ты». – Замерзла небось? А хочешь чайку горячего? У меня в термосе вот. – И, не дожидаясь ответа, протянула Маше чашку с горячим чаем. – Пей, пей! Полезный, шиповниковый – из своей, между прочим, розы!

Маша прихлебывала кисленький, вкусный чаек, хлопала глазами и всерьез задумалась о переезде в провинцию – здесь, кажется, тебя не предадут и не подставят. Другой народ, совершенно другой, определенно.

А через двадцать минут она стояла в фойе театра страшно смущенная – народ был разряжен и надушен. Женщины с прическами и украшениями смущенно и торопливо надевали туфли. Мужчины были в галстуках и светлых рубашках. Только Маша стояла с легинсах, заправленных в угги, в толстом вязаном свитере с оленями – подарок свекрови.

Она отправилась в буфет и там приятно удивилась – бутерброд с красной рыбой, которой ей тут же страстно захотелось, стоил всего пятьдесят рублей, а чашка приличного – как оказалось – американо из хорошей кофемашины – всего-то тридцатку. Ну и плюс пирожное картошка, ее любимое. За двадцать пять, между прочим, рублей. Еще одна приятная сторона провинции.

Маша оглянулась – зал был полон. Действительно аншлаг, кассирша не наврала. И если бы не удушающий запах слишком сладких духов, исходивший от ее соседки, немолодой дамы в блестящих кружевах, то все было бы замечательно. Но что делать? Придется терпеть и носик не хмурить – подумаешь, фифа какая.

Открылся занавес, и зал замер. Заиграла музыка, на сцену выпорхнула актриса. Декорации, конечно, были наивными и бедными – все понятно, какие деньги у провинциального театра? А вот высокий голосок актрисы звучал мелодично и звонко. Минут через десять, после ее заливистого монолога, в глубине сцены возникла долговязая мужская фигура.

Машина соседка наклонилась к ней и, обдав удушливым запахом духов и копченой колбасы из буфета, свистящим восторженным шепотом проговорила:

– Наш премьер Валентин Золотогорский. На него и ходим – огромный талант! А голос! Нет, вы прислушайтесь к голосу! До мурашек, а? А красавец какой! Наша гордость!

И довольная – нет, счастливая – тетка отпрянула, моментально опознав в Маше чужую. Конечно, да разве в таком, простите, наряде придут на премьеру приличные люди?

Маша вздрогнула, услышав фамилию премьера. Господи боже… Только этого ей не хватало! Вот же занесли черти в этот театрик! Она почувствовала, как сильно забилось сердце и кровь отлила от лица. Валентин Золотогорский. Премьер, огромный талант. Ведущий актер, на которого ходят полюбоваться и послушать его голос – голос красавца и любимца публики, чтоб до мурашек. Валентин Золотогорский. Премьер и любимец публики. И ее, Машин, папаша. Вот так.

Маша закашлялась, и соседка гневно на нее глянула. Маша пробормотала «извините» и вся превратилась в слух. Но напрягаться не пришлось – голос Золотогорского звучал мощно, величественно и красиво. Не признать этого было нельзя.

Он вышел на авансцену, и Маша принялась жадно его разглядывать. Сухощавый, скуластый, он был красив, но сильно потрепан, если честно. И все же глаза горели священным огнем – Валентин Золотогорский был в образе.

Как он играл? Да наверное, неплохо. Даже, возможно, вполне себе прилично, делая упор на сокровище, данное природой, – голос, глубокий и выразительный. Кроме того, хорошо поставленный. Наверное, мастерство не пропьешь. Явной лжи, переигрывания, фальши Маша не заметила. Или не хотела заметить?

«Надо уйти в антракте, – осенило ее. – А может, прямо сейчас? Да, именно так – сейчас! Вот проберусь между рядами и – на улицу, скорее на улицу, на чистый воздух, белый снег». Но она почему-то сидела, словно приклеенная к своему креслу. Нет, конечно, это не было магией актерской игры – да бросьте! Может, любопытство? Тоже нет. Скорее всего, это была растерянность, эффект внезапности, неожиданности.

Маша почти не слышала, что говорят актеры. Она смотрела на отца жадно, пытаясь разглядеть все – мельчайшие подробности его фигуры, лица, мимику, жесты, походку. Она искала в нем сходство с собой и находила. Это не приносило ей радости, не утешало ее, наоборот – ей было от этого неловко и даже огорчало. Этот абсолютно чужой, незнакомый и неизвестный человек, ее родной отец – надо же. И такие узнаваемые и знакомые жесты – например, взмах руки или чуть пружинящая походка, над которой посмеивался Митя. Или глаза – большие, очень светлые, почти прозрачные, как у нее.

Она очнулась от громких аплодисментов и взглянула на свою соседку – та отчаянно лупила в ладоши, и на ее простоватом, добром полном лице было написано сплошное блаженство.

– Ну как вам? – повернулась она к Маше.

– Нормально. Неплохо, – отозвалась та, погруженная в свои мысли.

Соседка ошпарила ее презрительным взглядом и стала пробираться на выход – антракт. А Маша сидела, не в силах подняться. Ей было понятно, что нужно уходить. Наконец она встала и пошла в гардероб. Гардеробщица посмотрела на нее с удивлением:

– Что, не понравилось?

– Нет, что вы, отличный спектакль. Просто мне нужно спешить. Я тут недалеко, в санатории. Ужин уже пропустила. Режим.

Гардеробщица протянула ей куртку.

– Счастливо!

На улице было тихо и бело. Так бело, что Маша зажмурилась – под светом фонаря только что выпавший снег искрился и переливался мельчайшими осколками алмазного стекла.

Она шла по безлюдной улице чужого, незнакомого города и впервые за эти долгие месяцы плакала. Зачем? Зачем это все было нужно? Зачем судьба послала ей эту встречу, это испытание, когда ей и так тяжело? Так тяжело, как никогда. Она здесь совсем одна, в этом дурацком чужом городе, одна во всем мире, хотя у нее есть и Митя, и мама. Она еле справляется с собой, еле, по капле, приходит в себя. Чуть-чуть начинает дышать. А тут… Зачем ей еще и это? Разве не хватит? Не достаточно разве? Позвонить Мите! Срочно, сейчас же позвонить Мите и сказать ему, чтобы он сегодня же забрал ее отсюда. Она уже достала телефон, как ее осенило: «Какая же я дрянь. Время восемь. Митя только-только приехал с работы. А может, еще стоит в пробках. Даже наверняка. А он ведь, услышав мой голос, рванет, можно не сомневаться. А зимняя дорога в почти четыреста верст? А гололед, а метель? Сегодня обещали метель. Нет, ни за что я не буду ему звонить. И маме, кстати, не буду. Потому что начнутся вопросы, много вопросов, а еще охи и ахи. И снова вопросы – впечатления, ощущение и так далее. А потом мама заплачет и начнет причитать и жалеть нас обеих – и себя, и меня. Надо поймать такси на центральной площади – их там навалом – и домой, в смысле – в номер. Под душ и в кроватку. Хватит, накультурилась – дальше некуда. Вот ведь! Зараза. Жизнь – зараза. Судьба – зараза. И Золотогорский этот зараза, со своим чарующим бархатным голосом. Пусть живет. А мне на него наплевать, больше я его не увижу». Она быстро дошла до площади и увидела пару запорошенных снегом машин, стоявших у кромки тротуара. Водитель одной из них, увидев долгожданного клиента, бросился к Маше как к родной.

В машине было жарко и воняло бензином. Маша открыла окно, и снег залетал ей на лицо и на куртку. Водитель покосился на нее и затараторил, зачертыхался, как все водители – ругал местную власть и нечищеные, разбитые дороги, громко сигналил встречным машинам и с интересом поглядывал на пассажирку.

«Клеит», – поняла Маша и усмехнулась. А он и вправду предложил ей «программу», увидев в ней одинокую и скучающую отдыхающую.

– У нас тут и дискотека, и суши-бар, – радостно перечислял он провинциальные радости, – и кино, между прочим! Три-дэ фильмы показывают, кстати. И пиццерия. Может, мотнемся как-нибудь, вечерком?

– Что? – переспросила его строгая пассажирка таким голосом, что он осекся. – В каком смысле – мотнемся?

– Да в самом прямом, – сникнув, кисло ответил водитель. – Ну, если, конечно, хотите.

– Я не хочу, – отрезала Маша. – И вообще, я замужем.

Водитель вяло кивнул и на пару минут замолчал.

– А театр ваш? Ну, драматический? В народе популярен? В смысле – хороший театр? – поинтересовалась Маша.

– Да я туда не хожу. И молодежь не ходит. Так, бабки одни и дедки. А чё им делать? Их ни кафе, ни танцы не интересуют, ясное дело. Мать моя в театр ходила, пока не заболела. Говорила, что нравится. Искусство. А по мне… По мне это все – скука.

Маша кивнула, дескать, понятно. Все понятно с местной молодежью. И чего уточняла, что хотела услышать?