Самые родные, самые близкие

Водитель резко затормозил у ворот санатория, и Маша с радостью выбралась из машины – от бензиновой вони ныли виски. Два круга вокруг здания, моцион на ночь, вдох – выдох. Хорошо. Она почти успокоилась и толкнула тяжелую входную дверь.

Так, с культурной программой покончено. Только процедуры, прогулки по лесу и крепкий, по возможности, сон. До отъезда оставалась неделя, точнее, восемь дней. Хочется ли домой? Этого она еще не поняла. Зато поняла, что страшно промерзла. Но где? В машине было тепло, даже жарко. Однако знобило здорово, и Маша долго стояла под горячим душем, потом выпила крепкого сладкого чаю, улеглась в кровать и позвонила мужу.

У Мити был грустный голос. Сказал, что страшно соскучился. Маша ответила, что тоже. И это, кажется, было правдой. Разговор был недлинный – Маша отчиталась о процедурах и прошедшем дне. Про вылазку в город и поход в театр ничего не рассказала – как решила, так и решила. Незачем, правильно. Митя не из болтливых, но уж эту новость он точно расскажет любимой теще. А мама, конечно, уговорит его назавтра приехать. Впрочем, уговаривать его не придется – примчится он с радостью, была бы причина.

Распрощались на том, что, к счастью, осталась неделя.

– Какая-то неделя! – радостно повторил Митя.

– Восемь дней, – уточнила Маша.

А ночью ее накрыло. Да как! Вспомнилось все – позор последних месяцев, старуха Вощак, злобная Нюра, главный с его предательской отповедью, насмешливые взгляды коллег: «А ты как думала? Наша профессия такая, милочка!» Вспомнилось нервное отделение больницы, куда ее укатали родные – бесконечный удушливый запах валерьянки и пустырника, капающий кран в туалете – динь-динь по голове, всю ночь. Холодное и тугое вареное яйцо на завтрак и обветренный кусок хлеба на краю тарелки с ненавистной остывшей геркулесовой кашей. И глаза мамы и Мити, полные отчаяния и тревоги за нее. А ей от этого только хуже, только больней.

Ужас и позор, потеря профессии в самом начале пути, крах всей жизни, идеалов, надежд. И полная неизвестность впереди. Отчаяние. Зачем? Зачем вся эта жизнь, если с ней так поступили?

Может, Митя прав – махнуть в теплые края, например, в Таиланд или на Гоа. Можно на какие-нибудь дальние острова, Мальдивы или Тенерифе. Зайти в море и, блаженно закрыв глаза, плыть вдаль, к горизонту, к солнцу, свободе. Она свернулась калачиком, поджала под себя ноги и захлюпала носом. Ей было жалко себя – маленькую, слабую, обманутую девочку. Мало мне, мало! Надо же было добавить – чтобы здесь, в этой глуши, встретить Золотогорского этого! Биологического, так сказать, папашу.

Кое-как на рассвете уснула, замучив себя окончательно. А в восемь позвонила мужу. Рта открыть не успела, как Митя объявил о срочной командировке – опять в Казань, да. Третий раз за этот месяц. Надоели это мотания. Как я хочу к тебе, Мань! Ну ничего – еду как раз на шесть дней. И по приезде сразу же за тобой! Машину брошу в аэропорту на стоянке – даже домой заезжать не буду. И сразу в твой санаторий, Мань! А?

– Да, – мертвым голосом отозвалась Маша, – конечно.

Муж коротко спросил ее о самочувствии – он торопился, она это понимала и ответила дежурным «нормально».

Оставалась еще мама. Нет, машину мама не водила. Но если бы Маша позвонила ей, мама примчалась бы тут же, как говорится, на вечерней лошади. И даже на дневной. Дорога в одиночестве Машу страшила – автобус, поезд, снова автобус. Да еще и вещи! Нет, одна не доберусь – страшновато.

А мама хлюпала носом, чихала и кашляла.

– Ой, Марусь! Подхватила какую-то гадость! Вирус, наверное. В автобусе или в метро. Все чихают и кашляют, неудивительно.

Маша грустно поддакивала:

– Ага. Ты лечись, мам! И еще Митька уезжает.

Мама приняла это на свой счет:

– Да-да, Митя звонил. Обещал перед аэропортом привезти молоко и лекарства. За меня не волнуйся, девочка!

Положив трубку, Маша подошла к окну – день был солнечный, светлый, морозный. Поле перед окном, ровное и гладкое, прорезала свежая лыжня. Может, взять в прокате лыжи? Маша поежилась. Не хотелось ни лыж, ни снега, ни леса. Ничего не хотелось.

Она заставила себя надеть спортивный костюм, бросила в сумку купальник и полотенце и пошла в бассейн.

В коридоре столкнулась с врачом, который назначал ей в первый день процедуры. Страшно смущаясь и краснея, он поинтересовался ее здоровьем и посетовал, что она игнорирует его.

Маша вздыхала, смотрела по сторонам и думала: «Как вы мне все надоели! Со своими расспросами в первую очередь: как я, что я, что хорошего? Да нормально я, в полном здравии и рассудке. А что, не похоже?»

Она махнула рукой и пошла прочь. Врач растерянно смотрел ей вслед. «Хамка какая, – в который раз обиженно подумал он, – московская фифа. Тощая, неприятная. Глаза колкие – бррр! Ледяные. А ведь замужем! И как ее муж с ней справляется?»

Он вспомнил свою милую и тихую жену, местную девочку, медсестру, на которой он женился уже здесь, после распределения. Вспомнил и ее пирожки с капустой – размером с ладонь, – и шерстяные носки из козьей шерсти, связанные ее заботливыми руками. И казанок с тушеной картошкой, заботливо укутанный в три одеяла: придешь и поешь горяченького, Ванечка! Он облегченно и счастливо улыбнулся и быстро пошел по коридору.

После обеда Маша поехала в город, на площадь. Наверняка тот самый говорливый водила по-прежнему там торчит. Попробует сговориться с ним по поводу поездки в Москву – сколько заломит? Неизвестно. Наверняка много – парень-то ушлый. Ничего, Маша собьет с него спесь. «И не с таких сбивали», – подбадривала себя она.

И, как чеховские сестры, повторяла: «В Москву, в Москву! Наотдыхалась».

Но «Жигулей» цвета «баклажан» на стоянке не наблюдалось – другой водитель, тоскующий в ожидании пассажиров, сказал, что Володька уехал обедать и будет через минут сорок, если не завалится спать.

Маша кивнула:

– Хорошо. Через сорок минут подойду.

Она зашла в кафе и выпила чашку кофе, снова прошлась по полупустому торговому центру, в ювелирном салоне – ха-ха! – от нечего делать купила дурацкую серебряную цепочку с блестящим кулоном-жуком. Зачем? Непонятно. И вышла на улицу. Оставалось минут десять, и ноги ее понесли по узкой улочке, уходящей чуть в гору – к театру.

Сегодня давали «Дядю Ваню». Маша разглядывала размытую снегом афишу, носком сапога ковыряя рыхлый снег. Потом, опасливо оглянувшись, словно ее кто-то мог уличить в чем-то неприличном, зашла в билетную кассу.

Знакомая кассирша узнала ее и улыбнулась как родной.

– А Валентин Золотогорский, – почему-то шепотом спросила Маша, – сегодня играет?

– Приболел, – скорбно вздохнула кассирша. – Замена сегодня. Василий Бычков. Хороший артист, но куда там до Валентина Петровича! Это я вам по секрету, – добавила она.

– А что с Валентином Петровичем? – удивляясь своему беспокойству, спросила Маша. – Что-то серьезное?

– Да нет вроде. Гипертония. Мучает она его, бедного! Говорят, «Скорую» вызывал. Бедолага. Одинокий ведь, некому проследить.


– А вы не знаете, – Маша от волнения закашлялась, – где он живет?

Кассирша с удивлением и подозрением посмотрела на нее.

– А тебе-то зачем?

– Да журналистка я, из Москвы. Пишу вот материал про провинциальный театр.

– А, вот оно как! Так бы и объяснила. Знаю, как не знать. Город-то маленький, сама видела. Все мы тут друг про друга все знаем. А уж про Валентина Петровича! Легенда наша, кумир! Значит, так – выйдешь и налево, по Театральному переулку, вверх. Потом свернешь на Власова и, – она замолчала, прикидывая, – ага, пятый дом от угла. От перекрестка Власова с Театральным – скромный такой домик с зеленой крышей. Домик неприметный, обычный, а крыша новая – по ней и найдешь. Номер, конечно, не помню. Если что, спросишь. Золотогорского все знают. Найдешь, – ободряюще сказала она. – Не заплутаешь.

Маша горячо благодарила ее и уже собралась уходить, как кассирша ее остановила:

– А до тебя ли сейчас ему? А? Болеет ведь человек! А тут ты!

Маша уверила добрую женщину, что обязательно поинтересуется состоянием Валентина Петровича, и если она не вовремя, то уйдет. Настаивать уж точно не будет.

Но, кажется, кассирша уже пожалела, что дала адрес.

– Ты не говори ему, что это я тебя навела, – крикнула она вслед уходящей Маше.

Маша, пообещав не разглашать тайну, быстро пошла вверх по Театральному, свернула на улицу Власова и тут же увидела серый, давно не крашенный дом, укрытый новой веселенькой крышей.

Она резко остановилась и словно очнулась. Зачем она здесь? Какого черта она притащилась сюда? Совсем спятила, совсем! Зачем ей этот дом с зеленой крышей, эта улица, этот тусклый и тоскливый городок? Зачем ей этот абсолютно чужой и незнакомый человек? Зачем? Кто он ей? Кто он для нее? Кем он был в ее жизни? Никем. Никем. Господин Никто. Он не приезжал к ней, не интересовался ею. Дочь вообще не волновала его. Он не помогал им деньгами – по крайней мере так говорила мама. А маме Маша привыкла верить. Да и зачем ей врать? Он жил всего-то в четырехстах километрах от Москвы – смешно! Наверняка в столице бывал, и не раз. Но ни разу, ни разу не вспомнил о дочери. Так зачем она здесь, у его калитки покосившейся, сто лет не крашенной, такой же жалкой, как он сам? Провинциальный премьер! Господи, какая чушь! И самое главное – невыносимая, вопиющая пошлость.

И вся эта ситуация – невыносимая пошлость: трогательная встреча дочери и отца спустя двадцать пять лет. Ах ты, боже мой! Просто сюжет для ток-шоу: неудачливая журналистка и такой же неудачливый папаша журналистки – два сапога пара! Могут поплакать друг у друга на плече и вытереть друг другу сопли. Два лузера. Значит, она в него? Хотя нет, постойте! Он-то, кажется, в полном порядке. Первый актер, известная личность, пусть в масштабах этого городка. И он не ушел из профессии – он в ней остался и, кажется, вполне удачно существует.

Это она – лузер. Она, а не он.

«Зачем я здесь, господи? Что привело меня сюда? Зачем мне нужен этот чужой и незнакомый человек? Какая же я дура!» – повторяла Маша. Она опрометью бросилась бежать от домика с новой зеленой крышей.

На площади у тротуара, как всегда, гужевались бомбилы. Только вот ее знакомого Вовика не было. Она подошла к его коллеге и поинтересовалась, где он.

– Да загулял, – ответил немолодой и небритый мужик лет пятидесяти. – А что, понравился? – Он криво хмыкнул и сплюнул сквозь зубы.

– В Москву мне надо, – ответила Маша. – И лучше сегодня.

– А-а! – разочарованно протянул мужичок. – В столицу! Ну-ну.

Маша нетерпеливо притопнула ногой.

– Так когда он будет, ваш, так сказать, коллега?

Мужик равнодушно посмотрел на нее:

– А кто его знает? Может, три дня попьет. Или пять. Это ж дело такое.

Вот не везет.

– А вы? – спросила Маша. – Вы можете меня отвезти в Москву? Я хорошо заплачу!

Он покачал головой:

– Не-а, не повезу, барышня. Извиняйте! Чё я там забыл, в вашей Москве? Часов шесть туда, часов шесть обратно. Бензина нажгу. Да и колеса у меня лысые, а сейчас гололед. Не, не поеду, не уговаривай.

Маша сникла. Как ей надоел этот убогий городишко! Эти нечищеные улицы, убогие магазинчики, старые, пыхтящие автобусы и маршрутки. Этот пансионат с гороховым супом и булочками с повидлом. Этот вид из окна – на пустое белое поле. Чужое белье, пахнущее дешевым стиральным порошком. Густой запах хлорки из бассейна. Ей надоело все!

– Ладно, – обратилась она к водителю. – А до пансионата-то довезете?

– Довезу, чё ж не довести? – буркнул мужик. – Садись, красивая, поехали кататься!

– Шутники вы тут все, – буркнула Маша. – Ага, кататься. Сейчас.

По дороге мужик заныл: денег мало, работы нет. Городок – сами видите.

– Чё тут делать? Только пить, извините! – закончил он.

– А в Москву? – поинтересовалась Маша. – На заработки? Все приезжают и работают вахтовым методом.

– Да знаю, – отозвался мужичок. – И наши ездят. А смысл? Семья здесь, они там. Или он кого там заведет, или жена здесь устроится – и все, пропала семья! Да и Москва ваша… Там базар, а здесь кладбище. Вот и выбирай, что тебе больше по вкусу.

– Все так, – согласилась Маша.

– А летом у нас хорошо, – вдруг оживился мужичок. – Грибы, лес, рыбалка – Волга, как ни крути. Летом я рыбалю, потом копчу и сушу. А жена зимой на базаре рыбой торгует. Вот и наш доход. Любишь, красивая, рыбку? Могу угостить!

– Спасибо, не надо, – поспешила отказаться Маша. – Рыбу я не люблю.