Самые родные, самые близкие

В номере было холодно – она увидела, что оставила открытой форточку. Горячий душ, и в постель, согреться. Она лежала в кровати и думала, что завтра рано утром, сразу после завтрака, она уедет домой. Пусть на поезде, на автобусе – черт с ним! После окончательного принятия решения ей стало легче, и она позвонила мужу.

Слышно было неважно, потому что шум и музыка перекрывали Митин голос.

– Где ты? А, в ресторане… – протянула Маша и почему-то расстроилась.

– Да, после работы зашли поужинать, – почти прокричал муж. – Как ты, Мань? Лучше?

– Лучше, – сухо ответила она и положила трубку, уверенная в том, что Митя выйдет в холл или на улицу и обязательно перезвонит.

Но этого не случилось, он не перезвонил, и это было совсем непохоже на ее Митю.

Уснуть не получалось, и она вспомнила мамины слова: «Ты страшная эгоистка, Машка! Запредельная эгоистка. Ты – пуп земли и считаешь, что все должны крутиться вокруг тебя. Самое главное – это твои проблемы, а у других проблем нет. Или они такие крошечные и незначительные, что не о чем и говорить. А это не так, Маша! А Митя? Сколько он будет терпеть твои фокусы и страдания на пустом месте? Думаешь, мало желающих на такое добро? Хозяйка ты никакая – сама понимаешь. Впрочем, вы сейчас все такие. Характер у тебя не приведи господи. Да, красивая. Умная. Сильная. Но, Маша, это еще не все, поверь. Женщина должна быть мягкой, уступчивой. Терпимой и терпеливой. Иначе семейную жизнь не построишь».

Она тогда страшно обиделась на маму и ответила ей колко, обидно: «А ты? Ты, мама? Прекрасная хозяйка – и варишь, и печешь, и вяжешь, и шьешь. И характер у тебя мягкий. Ты женщина, и это всем очевидно. И что? Ты счастливая? Не одинокая? Всю жизнь одна. Ни с отцом у тебя не сложилось, ни с лингвистом твоим».

Это было подло и очень жестоко. Мама заплакала, и Маше стало жалко ее, но она не подошла и не обняла – и вправду жесткая и жестокая. Мама права.

Конечно, она думала о Мите. Ресторан, музыка. Наверняка девушки, как без них? И усталый и разочарованный, замученный болезнью жены, неприятностями, ее сложным характером Митя.

Утром на стойке регистрации узнала, что пансионатский микроавтобус повезет граждан отдыхающих и отдохнувших на станцию в два часа дня. Ну и ладно – пройдусь напоследок по лесу, продышусь и – вперед.

Маша быстро запаковала свои вещи и пошла на прогулку.

На улице заметно потеплело, и снег слегка подтаивал. С веток стекала капель. Идти было сложно – мокрый и липкий снег налипал на угги, которые тут же промокли.

Она вернулась в номер, когда на часах было двенадцать. Звонка от мужа по-прежнему не было. Маша разволновалась, представив не самые радужные картинки. С фантазией у нее всегда было прекрасно.

Она улеглась и принялась смотреть в потолок. Настроение было хуже некуда. Тоска и тревога наполняли сердце. Она подошла к зеркалу и стала внимательно разглядывать себя.

Женщина-подросток. Худенькая, даже тоненькая. Ручки-веточки. Почти безгрудая и беспопая. Тонкое, бледное лицо, огромные прозрачные светлые глаза под черными ресницами – красиво. Тонкие, изломанные черные брови. Красивые нос и рот. Очень красивый рот, заглядение. И жесткие, непокорные, прямые темно-русые волосы. Стричь только коротко, совсем коротко, под мальчика, потому что уложить невозможно – упрямые, не сладить. Такой рост волос, говорит ее парикмахер. Она и сама такая – не сладить, мама права. Но разве она виновата?

Маша смотрела на свое отражение и видела невероятную схожесть с отцом, Валентином Петровичем Золотогорским, звездой уездного театра. Она усмехнулась – вот уж судьба подбросила очередной сюрпризец! Мало не показалось. И снова задала себе вопрос – зачем? Зачем их свели сейчас, именно сейчас? Ведь этого могло никогда не случиться. Значит… нет, ничего это не значит! Что за фатализм, суеверие? Она же вполне здравый человек. И через два часа она уедет отсюда, из этой дыры, медвежьего угла. И все, все! Больше никогда не вспомнит о нем. Никогда.

Она повторяла это как заведенная. Даже тогда, когда бросилась одеваться – куртка, шарф вокруг шеи, подмокшие угги. Ей повезло – у входа стоял продуктовый фургончик, который и прихватил ее до города – всего-то пятнадцать минут.

Через полчаса Маша стояла на узкой, кривоватой и, конечно, абсолютно не чищенной улице Власова, у серого домика с ярко-зеленой крышей. А потом она решительно толкнула хилую калитку и шагнула на участок.

Две кряжистые, разлапистые старые яблони широко раскинули голые, сиротливые ветки. Сбоку торчал остов парника, укрытого кое-где рваной пленкой. У крыльца лежал полосатый домотканый, насквозь промокший коврик.

Маша машинально вытерла ноги и постучала. Ответа не было. «Ну и слава богу, – с облегчением выдохнула она, – это мне повезло. Его нет дома, а это значит, что наша так называемая встреча не состоится. Какое счастье, спасибо! И больше я сюда не вернусь, это понятно, так. Минутная слабость, от одиночества и тоски. Попытка номер два сорвалась – ура-ура, а третьей попытки не будет. Да и к тому же через пару часов я уезжаю. И снова – ура».

Она улыбнулась и пошла к калитке. Ее совесть чиста. И тут она услышала голос:

– Девушка, вы к кому?

Маша вздрогнула и остановилась, не решаясь повернуться. Она узнала его голос – низкий, чуть хрипловатый, но в то же время четкий, профессиональный и, если честно, волнующий.

«Западня, – мелькнуло у нее в голове. – Теперь не отделаться. Вот и плати, дорогая, за свои душевные порывы. За свое дурацкое любопытство плати».

Она резко обернулась и увидела Золотогорского, звезду местного театра и ее родного отца.

Он стоял на крыльце, одетый в куцую кацавейку и короткие, обрезанные валенки. В руке держал трубку – барин, пижон. Как же – местная знаменитость, элита, бомонд. Он внимательно, с прищуром разглядывал нежданную гостью.

– Вы ко мне, девушка? – повторил он.

Маша кивнула.

– Ну что ж, проходите. Милости просим.

Маша вздрогнула, почему-то оглянулась, словно ища у кого-то поддержки, и поднялась на крыльцо.

В сенях пахнуло теплом, табаком и какой-то едой – кажется, густым, наваристым бульоном. Она была страшно смущена и боялась поднять на хозяина глаза.

Растерянно посмотрела на него и кивнула на свои угги:

– Снимать?

– Нет, так, оботрите – из щелей дует, не стоит.

Маша снова вытерла ноги о такой же домотканый коврик, только сухой, и замерла.


Золотогорский смотрел на нее с интересом.

– Ну, – он улыбнулся, – вы и есть та самая столичная журналистка?

От удивления Маша закашлялась.

– Да-да, – продолжал Золотогорский. – Здесь, в провинции, все слухи распространяются не просто быстро, а со скоростью света. Вот и мне доложили. Увы, инкогнито ваше, простите, раскрыто. Даже описали с точностью – молодая, хорошенькая и очень бледная. Ну как? Все совпало?

Она подумала, что все, кажется, складывается отлично – если бы ему не донесли, что она сейчас бы бормотала? Что придумывала? А так все понятно и никаких подозрений. Ни-ка-ких. Она приободрилась и улыбнулась.

Комната, куда пригласил ее хозяин, была небольшой и, как ни странно, уютной и совсем не похожей на деревенскую – посередине круглый стол, покрытый синей бархатной скатертью. Старые венские стулья с гнутыми спинками. Низкий шелковый желтый абажур над столом. Темный комод, даже по виду тяжелый, неподъемный. И старое, даже старинное, кресло – черное, кожаное, глубокое, с высоченной спинкой и деревянными резными подлокотниками. Венчал обстановку старинный книжный шкаф – высокий, до потолка, густо-коричневого цвета, с толстым мутноватым стеклом.

«А он эстет, – с удивлением подумала Маша. – Прям помещичья обстановка. Видно, что с миру по нитке, но вполне себе ничего».

Золотогорский сел напротив и пристально смотрел на нее. Ей стало неловко под его взглядом.

– Ну, – он кивнул, – я вас слушаю.

Маша, громко сглотнув, заговорила:

– Я работаю в столичном журнале. Вы наверняка его знаете! – И назвала издание, из которого ее, собственно, недавно с позором почти поперли. – Отдыхала в вашем знаменитом пансионате, случайно попала в театр и увидела ваш спектакль. Была приятно удивлена постановкой, актерской игрой и декорациями. Вполне себе, вполне, – с некоторым столичным высокомерием заключила она.

Золотогорский усмехнулся.

Маша поняла, что ее снобство неуместно, снова смутилась, но продолжила:

– Пишу я как раз о спектаклях и актерах. И тут, увидев вашу постановку, я подумала, что неплохо написать о провинциальных театрах. Мне кажется, – она чуть запнулась, – это было бы здорово. Не все же о столичных звездах писать, правда?

– Вам виднее! – усмехнулся он. – А может, чаю, раз разговор не короткий?

Маша кивнула. Он вышел из комнаты, и она чуть выдохнула. Разговор этот, вернее, его начало, да и само знакомство дались ей с трудом.

Через пару минут Золотогорский внес поднос, на котором стояли две чашки, заварной чайник и сахарница. В изящной вазочке, явно старой, лилового стекла, горкой лежало изумрудное варенье. Он перехватил ее изумленный взгляд:

– Крыжовенное, по рецепту затейницы Молоховец, называется «Царское». Возни с ним, правда…

«Каков! – снова изумилась Маша. – Так все изысканно – кобальтовые чашки, вазочка эта, сахарница винтажная – у бабушки была такая, годов пятидесятых».

Чай был ароматным и крепким – чувствовалась рука профессионала, а не любителя. Да и варенье оказалось выше похвал.

– Итак, моя дорогая, – начал хозяин, – определите наши задачи.

Маша со стуком поставила чашку и разнервничалась – врать она не любила и не умела. Хотя здесь она врала как заправская аферистка.

Залепетала что-то невнятное:

– Хочу просто поговорить про вашу жизнь, карьеру. Хочется донести до читателя, что жизнь есть не только в столице. Что можно стать успешным, ярким, счастливым человеком и в глухой провинции. Знаете, все сейчас рвутся в Москву – дескать, только там можно сделать карьеру, стать богатым и знаменитым. Так вот, я хочу развенчать этот миф и объяснить людям, что это не так. Собираюсь опубликовать серию статей и интервью про успешных провинциалов, людей, довольных своей судьбой. Мне кажется, это должно быть интересно, – нерешительно добавила она.

Золотогорский снова усмехнулся:

– А вы искренне считаете, что человек может быть счастлив?

Маша растерялась и недоуменно пожала плечом.

– Я имею в виду, – продолжил он, – счастлив вообще? Постоянно, перманентно, так сказать. Что человек может не роптать на судьбу, не предъявлять к ней претензии? Не рассуждать о том, что все могло быть иначе? Полегче, по крайней мере. Или поярче. Счастье, я полагаю, явление настолько мимолетное, кратковременное, что подчас и зафиксировать этот момент непросто. А уж оценить… Дай бог, если это случается потом, спустя годы.

Повисло молчание. Обескураженная, Маша смотрела на Золотогорского во все глаза.

– Ладно, о чем я? – пристукнул он ладонью по синей скатерти. – Я вижу, вы испугались. Все, все. Пространных рассуждений больше не будет, я вам обещаю. Буду собран и конкретен – ведь именно это вам нужно, верно? Знаете, – он пыхнул трубкой, – здесь, в глубокой, как вы изволили выразиться, провинции, время течет неспешно. Медленно. Почти не течет – как в колбе с глицерином. Все здесь растянуто, как в замедленной съемке. Все дни одинаковые. Время застыло. Одни и те же лица. Дома. Вид из окна. Маленький город! Вот и есть времечко, будь оно неладно, порассуждать. Вспомнить жизнь. Ну и… Вы понимаете? – Золотогорский посмотрел на нее и улыбнулся: – Вот такой я зануда.

Тут Маша взяла себя в руки и включила диктофон. В конце концов, она профессионал.

В эту минуту, когда она собралась самым решительным образом, подтянулась, ей и вправду стало казаться, что она на задании. На новом, интересном задании, данном редакцией. Будто она забыла, зачем проникла в этот дом. Она не помнила о своей драме, об уходе из журнала, о своем позоре и крахе. Она не думала, что перед ней ее отец. Она работала.

– Да-да, я понимаю. И по поводу счастья – тоже. Но вы же выходите на сцену! Слышите аплодисменты. Чувствуете, что вас обожают. Вы кумир. Разве это не дает ощущения счастья?

– Да? – Золотогорский побарабанил пальцами по столу. – Ну наверное. Но это снова мимолетно, верно? Хотя и за это спасибо. Но вы, кажется, говорили не только о карьере? Ведь счастье – это не только работа? – Говорил он гладко, неспешно, красиво. Мыслью по древу не растекался. Маше не приходилось его прерывать. Она только слегка направляла его, если он отклонялся от курса.

Она согрелась и расслабилась – от крепкого сладкого чая, от тепла, от его низкого, красивого, притягательного голоса – голоса профессионального актера. Этот голос убаюкивал, укачивал ее. Хотелось закрыть глаза и блаженно задремать.

Она попросила Золотогорского рассказать о его детстве – хотелось узнать о нем все в подробностях.

– Детство мое прошло в небольшом поселке под Костромой – счастливое детство. Мать, отец, сестра. Все любили друг друга, жили дружно и складно. Потом школа, первая влюбленность – чудная девочка с серыми глазами, тихая и молчаливая. Первая любовь. Да-да, после школы собирались пожениться – наивные дети.

Маша встрепенулась: