Самые родные, самые близкие

– А фотографии ваших родителей? Они у вас есть?

Золотогорский удивился:

– Конечно. Только зачем они вам?

И опять Маша смутилась и залепетала что-то невнятное.

Он подошел к книжному шкафу и вытащил старый альбом, обтянутый малиновым бархатом.

– Ну смотрите, коли вам интересно.

Маша принялась жадно вглядываться в старые, слегка размытые черно-белые фотографии своих бабки и деда. Высокие, статные, красивые люди. Неудивительно, что Золотогорский так красив.

– Сестра, – грустно сказал он, указав пальцем на молодую красивую женщину, – Мария. – И, помолчав, добавил: – Трагическая судьба. Умерла совсем молодой. От аборта. – Он резко встал со стула и подошел к окну. – Совсем молодой, да. Восемнадцати лет. Влюбилась до смерти в женатого человека. Забеременела. Испугалась. Пошла к бабке-повитухе и умерла. Заражение крови. Три дня горела в температуре, боялась сказать родителям. Дурочка. Отвезли бы в больницу и спасли – конечно, спасли бы! А она скрыла – стыдно было и страшно. Вот так. – Он развернулся к Маше и попытался улыбнуться. – Ну, поехали дальше?

– А что тот, от которого она забеременела? – тихо спросила Маша. – Он был в курсе?

– Да, разумеется. А что толку? Осуждали-то все ее – связалась с семейным. У него была и вправду хорошая семья – жена, двое детей. Во всем обвинили Машу. Стерва, разлучница, гадина. Поделом! Я тогда уже учился в Ярославле. Ничего не знал, приехал уже на похороны. Хотел убить ее любовника – абсолютно серьезно был на это настроен. Остановила мать – потерять еще и меня, второго ребенка – она бы этого не пережила. Я и смирился. Правда, долго корил себя за трусость. Ну, отсидел бы. Дали бы, скорее всего, немного – состояние аффекта. А я струсил – подумал с своей карьере.

– Нет, – решительно возразила Маша. – Вы не о карьере думали – о родителях.

Он развел руками.

– А та девочка, ваша первая любовь? – продолжала расспрашивать Маша. – Почему вы расстались?

Золотогорский рассмеялся:

– Ну, милая! Вы уж в такие дебри решили забраться! Зачем вам это? Подумайте – разве часто женятся на первой любви? Вот именно! Я тогда уже был студентом. Она тоже. Правда, она осталась в Костроме, где и училась. Я в Ярославле – недалеко, да. Но у каждого началась своя жизнь. Свои компании, свои интересы. Я мечтал о кино, о театре. Конечно, о московском театре. А где еще можно сделать карьеру и стать знаменитым, известным на всю страну? К тому же, – он выпустил дым из трубки, – я вскоре влюбился. В московскую девочку, свою будущую жену.

Маша вздрогнула и замерла.

– А подробнее?

– Завтра, – коротко отрезал Золотогорский, прихлопнув рукой по столу. – Завтра. А сегодня, – он глянул на настенные часы, – увы, извините! Мне надо поспать. Простите, я не совсем здоров.

Маша спешно складывала в рюкзачок вещи – тетрадку, ручку, диктофон.

– Да-да, конечно. Вечером буду, – пообещала она.

Золотогорский проводил ее до крыльца. У калитки она обернулась и махнула ему рукой. Он стоял на крыльце со своей трубкой и смотрел ей вслед. Глаза его были полны печали. Или ей показалось? Он просто устал? Конечно, устал. Свалилась на его голову журналистка, молодая столичная вертихвостка.

А ведь он мог бы ее прогнать. Кстати, он не спросил ее ни о чем – не попросил показать документы, пропуск или что-то еще. Доверчивость провинциала? Возможно. А может, одиночество и желание поговорить?

Маша быстро шла по обледеневшей мостовой, забыв о своем желании уехать. Ей хотелось поскорее добраться до санатория, съесть горячий обед – густой наваристый суп, пышную котлету, утопающую в пюре, в котором тает лужица желтого масла. И запить все это, например, киселем – тоже густым, ядовито-малиновым или фиолетовым. Кстати! Что они добавляют туда для цвета? Наверняка какую-нибудь дрянь. Но вкусно ведь, а?

На часах было полвторого. А это означало, что на обед она вполне успевает – если, конечно, поймает машину.

Уселась в машину – кстати, к незнакомому и молчаливому, словно глухонемому, водителю – и вдруг с удивлением подумала, что ей совершенно не хочется забраться в кровать под одеяло – самое любимое занятие последних месяцев. Нет, это не от возбуждения от неожиданной встречи с папашей. Это от того, что она работала, снова работала. Снова чувствовала себя журналисткой.

Господи, какая же дура! У нее нет этой профессии – она закончилась. Закрылась лавочка, все. Как она могла об этом забыть? И вообще-то дикая ситуация. Как она будет выпутываться из этого? Как?

«Да ладно, – успокоила она себя. – Как-нибудь! Не впервой. Такая у меня профессия».

И принялась обдумывать разговор с Золотогорским. «Странно. Как-то все не очень склеивается. Мамины рассказы о нем и то, что я увидела сегодня. Сдержанный, а она убеждала меня, что он взрывоопасный невротик и истерик. Он произвел впечатление ровного, спокойного, разумного. Или все это маска? Он же актер. Вроде бы доверчивый. А мама говорила, Фома неверующий и человек подозрительный. Рассудительный, а по маминым словам, человек абсолютно без логики».

Образ, созданный мамой, никак не вязался с тем, что увидела Маша. Хотя зачем маме врать? Какой смысл настраивать дочь против отца, принижать его, принижая тем самым и себя? А про его родителей? Она всегда хмыкала и махала рукой – дескать, о ком говорить? Какие они тебе «бабушка и дедушка»? Ни разу тобой не поинтересовались. Да, все так. Она не знала ни его мать, ни его отца. Но, как оказалось, их постигло такое страшное горе, что они так и не смогли прийти в себя. Никогда. Оправдание? Наверное. К тому же Маша была далеко и их сын развелся с ее матерью. Это неправильно, но так бывает. Она поймала себя на странной мысли, что старается оправдать совершенно чужую семью отца.

Она подумала, что ни разу за день не вспомнила о Мите, своей обиде и подозрениях. Ну и славно! Будет как будет. В конце концов, полюбил меня беленькую – полюби и черненькую. А нет – так и суда нет. Она не из тех, кто ляжет поперек порога и будет хватать за брючину.

Маша еле-еле успела к обеду, но, как только села за стол, аппетит моментально пропал, как не было. Она вяло поковыряла вилкой в миске с винегретом, съела пару ложек остывшего супа и пошла в номер.

«Три дня, – подумала она. – Осталось три дня. Но можно сесть в поезд и уехать прямо сейчас». Идея уехать на такси сейчас показалась совсем глупой – она не имеет права так тратить деньги. Она сейчас безработная.

Маша посмотрела на собранный чемодан и отвела глаза, понимая, что завтра никуда не уедет. И послезавтра тоже. Потому что ей нужно во всем разобраться. Сложить этот пазл и сделать какие-то выводы. Узнать правду. Хотя надо честно признаться себе – ей вовсе не нужна правда. Тем более что у отца и матери правды разные – у каждого своя. А может, ей просто не хочется расставаться с ним? Ну нет, еще чего, глупости! Ей хочется еще раз на него посмотреть. Уловить что-то важное.

Маша уснула, чувствуя, как страшно устала. «Как батогами избили», – говорил дед.

Весь оставшийся день, до позднего вечера, она проспала. А после просто валялась – валялась и маялась почти до утра. Утром встала разбитая. Глянула в зеркало – страшно смотреть. Вяло прошлась по лесу и снова вернулась в номер. Ни в бассейн, ни на процедуры не пошла – неохота. Позвонила в театр. «Да, сегодня спектакль! – радостно ответили ей. – Золотогорский? Да, будет играть. Забронировать билет? Да что вы, девушка! Зачем же бронировать? Билеты в кассе есть, приходите минут за тридцать».

В пять вечера она вскочила и стала собираться в театр.

Надела новые брюки, новый свитерок – не то чтобы очень нарядный, но светлый, с рисунком, вполне симпатичный. Чуть подкрасилась, брызнула духами и вдела в уши маленькие жемчужные шарики – подарок Мити ко дню рождения.


Критично оглядев себя, осталась довольна – в конце концов, нельзя так презрительно относиться к такому событию, как поход в театр, даже провинциальный. Что за дурацкие амбиции столичной штучки? И кстати, если быть честной, актеры, коллеги Золотогорского, старались от всего сердца – это было очевидно. Не то что в московских театрах в последнее время, где не отпускает чувство, что тебя обманули, ограбили. Пообещали шоколадную конфету, а заменили ее дешевой карамелькой без обертки. Такое разочарование постигало ее множество раз.

В театре было все так же торжественно. Горели яркие светильники – на электричестве не экономили. Из буфета неслись запахи свежесваренного кофе, сдобы и копченостей.

Маша сглотнула слюну и направилась в буфет, по дороге рассматривая фотографии актеров, висящие в фойе. Фотография Золотогорского висела на самом почетном месте – возле главного режиссера и директора театра. Было сразу понятно – звезда. «Ведущий актер Валентин Золотогорский. Заслуженный артист РСФСР».

«Ого! – удивилась Маша. – А он, оказывается, заслуженный! Впрочем, чему удивляться? Есть же квоты на звания и в провинции. Не все же столичным театрам раздавать звания и награды».

Она купила программку и несколько раз перечитала фамилии исполнителей. Золотогорский играл Загорянского.

Маша неспешно выпила кофе, ловя себя на мысли, что нервничает – так, немного. Совсем чуть-чуть.

Наконец раздался третий звонок, и разряженная, возбужденная публика повалила в зал. В зале было все так же полно народу, так же пахло недорогой парфюмерией и так же чувствовались возбуждение и волнение, передавшиеся Маше.

И тут она подумала, что прежнее легкое ее пренебрежение и столичный сарказм испарились, как не было. Она, как и все остальные, предвкушала спектакль и даже слегка волновалась.

Заиграла музыка, открылся, слегка обдав пылью, занавес, и на сцене появились актеры.

Маша сидела замерев, с абсолютно прямой спиной, жадно ловя каждое слово, произнесенное Золотогорским, и отмечая – с какой-то тайной радостью, удовольствием и удовлетворением, – что он играет прекрасно. Он, кажется, действительно был в ударе. Ей даже показалось, что он увидел ее и слегка улыбнулся. Но она не была в этом уверена.

В антракте она осталась в зале – выходить ей не хотелось.

А после окончания и бурных аплодисментов, не дождавшись, пока счастливая публика повалит в гардероб, она проскользнула в фойе, быстро оделась и вышла на улицу. Она бродила по темным незнакомым переулкам и улочкам, почти не смотря по сторонам и не замечая усилившегося мороза и начинающегося снегопада, только смахивала тяжелые, мокрые снежинки, падающие на мокрые щеки – от снега или от слез? Она и не поняла.

Маша не заметила, как долго она шаталась по улицам. Очнулась только тогда, когда почувствовала, что сильно замерзла.

Она быстро пошла к улице Власова, остановилась перед домиком с зеленой крышей и увидела, что в окне горит мягкий, желтый и теплый свет, на который так хочется идти, лететь, словно ночному мотыльку, который тут же погибнет, потому что обожженные крылья для него – это смерть.

Но она не толкнула калитку и не пошла к крыльцу. Спохватившись, Маша тихонько ойкнула и побежала к центральной площади, к стоянке машин, в надежде, что ей повезет. Она так промерзла!



Ей повезло – через двадцать минут она была в номере, сидела с ногами в кресле, укутавшись в одеяло, и пила горячий, сладкий чай. Отпускало. Позвонил Митя. Голос его был тревожным и нежным. Разговор вышел дежурным, коротким – она соврала, что очень устала, только вернулась с вечерней прогулки. Впрочем, почему соврала? Так и было.

Потом позвонила мама и, по-прежнему кашляя, жаловалась на самочувствие и требовала отчета от Маши. Обе раздражались и остались друг другом недовольны.

– Господи, – вздохнула мама. – Когда ты уже вернешься! Душа не на месте, словно ты на другой планете. И еще мне кажется, что этот санаторий тебе не пошел на пользу, уж извини.

Маша вяло оправдывалась, пыталась возражать, и мама бормотала:

– Ну дай бог! Дай бог, чтобы я ошибалась.

А утро порадовало – было солнечно, ярко, светло. Небо голубело, снег переливался, и от вчерашней серости и снегопада не было и следа.

Маша встала бодро, дивясь на себя. Быстро позавтракала, сходила в бассейн и на массаж, быстро оделась и поехала в город.

Она решительно толкнула калитку и постучалась в дверь. Долго не открывали. Она чувствовала, как дрожат руки.

Наконец дверь открылась, и на пороге возник Золотогорский – усталый, бледный, поникший. «Старик, – подумала Маша. – Просто старик».

Он удивился.

– А, это вы? А я, грешным делом, подумал, что вы больше не появитесь. Решил, что я вам оказался неинтересен. Ну какой от меня прок? Так, нудный старик. Бурчит что-то про свою жизнь, кому это нужно, кому интересно? Эх, знаете, я уверен – в нашем театре есть куда более интересные персоны. Например, Ольга Ивановна Барышева. Прекрасная актриса и замечательный человек. А какая судьба! Ее много снимали в семидесятые, помните? И что? Да вот что – прелестная Олечка Барышева, наплевав на столицу и карьеру, помчалась сломя голову за любимым в провинцию. А, как сюжетец? Вам бы к ней, милая барышня, вот где история! На что я вам сдался? Вот и подумайте.

Маша замотала головой, принялась бурно разубеждать его в обратном, клятвенно пообещав, что Ольгу Барышеву она непременно навестит. Они прошли в комнату.

И снова было тепло и уютно, и снова был вкусный и крепкий чай, теперь уже с малиновым вареньем. И прелестные, тонкие кобальтовые чашки, и вишневый запах его табака, и знакомая герань на подоконнике, и рыжая хмурая кошка в кресле. И его чарующий, завораживающий голос. Голос ее отца.

Теперь Золотогорский рассказывал об учебе в Ярославском театральном, о студенчестве – веселом, шумном, загульном. О наполеоновских планах – какой солдат не мечтает быть генералом? О тайной мечте всех и каждого стать известным, знаменитым на всю большую страну, поймать свою фортуну, сделать судьбу.

– Каждый, – повторил он. – Каждый так думал. В этом я абсолютно уверен. Знаете, как человек думает? «Вот у меня все получится! Вот у них – нет, а уж у меня! Не может быть по-другому». Ну так же, как и в беде, в болезни: «Уж меня-то точно пронесет, эти истории не про меня». – Он помолчал, пыхнул трубкой и горько усмехнулся: – Так думает каждый. И слава богу, иначе было бы сложно – совсем без надежды. И почти ни у кого не сбылось. Вырвались двое. – И он назвал две фамилии, мужскую и женскую, действительно известные Маше, да и не только ей.

– Да, – тихо повторил Золотогорский. – Повезло только этим двоим. А остальные, – он постучал трубкой по чугунной пепельнице, вытряхивая старый табак, – кто где. Некоторые вообще ушли из профессии. Кто-то бесследно сгинул, кто-то спился, умер или погиб. Ну а кто-то, – он поднял на нее глаза и улыбнулся, – кому повезло меньше, но все-таки повезло, остался в профессии и даже чего-то достиг. Я, например. – Он рассмеялся. – Ну что? Еще чаю?

Маша вздрогнула и кивнула:

– Да-да! Большое спасибо.

За окном наступили плотные сумерки, и она вдруг поймала себя на мысли, что ей не хочется уходить из этого дома. Что здесь ей – вот же чудеса! – хорошо и спокойно.

Наконец она спросила:

– А в Москве? Что было, когда вы приехали туда?

– В Москве? – переспросил он. – Да, в Москве… Знаете, мне об этом нелегко говорить. Простите. Это был не самый приятный период моей жизни. Но он был, и не рассказать о нем было бы, наверное, неправильно. К тому же вас интересует именно это – почему у меня там не сложилась карьера. Ведь так?