Сексуальный дерзкий парень

– И со сколькими же мужчинами ты все это проделывала? – На этот раз в его голосе звучит что-то вроде ревности. Наверно, он представляет себе, как я делаю это с кем-то другим, и не может спокойно об этом думать.

Вот это мне тоже нужно узнать о человеке, за которого я вышла замуж.

– Тысячи, – шепчу я, глядя, как взгляд его становится тяжелым. Да, ревность как она есть. – Я лучший переговорщик. Если ты хочешь, чтобы я запомнила сегодняшнюю ночь, тебе нужно меня впечатлить.

Я опускаю ягодицы на его бедра и скольжу вперед, позволяя его члену мимолетно войти в меня, и тут же выскальзываю обратно. Его плечи под моими ладонями напрягаются, когда он пытается высвободить связанные запястья рук.

– Ты возбуждаешься от того, что власть у тебя, Сериз? Ты уже мокрая? – шепчет он страстно. Он сейчас выходит из роли, но, видимо, не может ничего с собой поделать. – Если бы я мог рассказать тебе, что ты делаешь со мной!

Ему не надо это рассказывать мне, я и так вижу.

Но я прекрасно понимаю, о чем он просит. Как и в ту ночь, когда мы играли в хозяина и горничную: «Дай мне попробовать на вкус».

Просто сейчас он просит иначе.

Я сую руку себе между ног, пальцами залезаю в шелковые трусики и решаю устроить ему маленькое шоу: закрываю глаза, издаю тихий стон и ласкаю себя, вращая бедрами. А вытащив руку, не кладу пальцы ему в рот, а, взяв свободной рукой его за подбородок, рисую влажную линию над его верхней губой, прямо у него под носом.

Он стонет, и мне хочется навсегда запомнить этот волшебный, тяжелый, мучительный стон. Я спускаюсь ниже и снова сажусь на него верхом. Он так возбужден, член у него поднимается до пупка, почти прижимаясь к животу. Тонкая кожица на головке натянута до предела, а на самом кончике видна крошечная капелька влаги.

Мой рот наполняется слюной, соски встают торчком. Я и не думала, что моя игра возымеет такой быстрый эффект. Не знаю, так ли это, но его член выглядит таким твердым, что это даже может быть больно.

– Не хочешь, чтобы я взяла его в рот перед тем, как начну задавать вопросы? – шепчу я, на мгновение выходя из роли. Вздувшиеся жилы на его шее и выражение муки на лице вызывают у меня желание позаботиться о нем и разрядить его напряжение.

– Нет, – быстро отвечает он. Намного быстрее, чем я ожидала. Глаза у него широко раскрыты, губы влажные, он их облизывает, пытаясь слизать мой сок со своей кожи. – Мучай меня.

Я слезаю с его колен и встаю, произношу коротко: «Что ж, очень хорошо» – и иду к кофейному столику за блокнотом и ручкой. Я даю ему возможность как следует полюбоваться тем, как я выгляжу сзади, моими бедрами и красным шелком трусиков. И слышу за спиной его тяжелое, прерывистое дыхание.

Я возвращаюсь к нему, смотрю в свой короткий список: я записала кое-что, чтобы не забыть, то, о чем я хочу его спросить, потому что сейчас, в самый разгар игры, сидя на нем, обнаженном, видя его взгляд и то, как он едва сдерживается, чтобы не разорвать галстук, которым связаны его руки, и не наброситься на меня, я наверняка могу все забыть.

Сев на свое место, я провожу ручкой по гладкой коже его груди, чувствуя ягодицами, как напряжены мышцы его бедер.

– Мы можем начать с вопросов полегче.

Он кивает, не сводя глаз с моей груди:

– D’accord.

Что означает – хорошо.

– Если ты кого-то убил, нам не нужно будет уже сильно заморачиваться, потому что в конце концов ты и так попадешь к нам, в любом случае.

Он улыбается, чуть расслабляясь, когда игра возобновляется.

– Нет, я никого не убивал.

– Может быть, пытал?

Он смеется.

– Боюсь, в данный момент я как раз был бы очень не против, но нет.

Глядя в свой список, я говорю:

– Мы пробежимся по смертным грехам побыстрее. – Перевожу взгляд на него и облизываю губы. – На них мужчины обычно сыплются.

Он кивает, глядя на меня с таким серьезным выражением, как будто и впрямь сейчас решается его судьба.

– Алчность? – вопрошаю я.

Ансель издает короткий смешок:

– Я же адвокат.

Кивнув, я делаю вид, что записываю:

– Ты работаешь на фирму, которую ненавидишь, за смешные деньги, и представляешь огромные корпорации, которые подают в суд друг на друга. Полагаю, это означает, что тебя вряд ли можно назвать таким уж алчным, не правда ли?

Его ямочка становится глубже, когда он смеется:

– Думаю, ты права.

– Гордыня?


– У меня? – удивляется он. – Да я само смирение.

– Верно. – Стараясь не выдать улыбку, я снова утыкаюсь в свой список. – Похоть?

Он приподнимает бедра, его член покачивается между нами, а я смотрю ему в лицо и жду ответа, но он так ничего и не произносит.

У меня под кожей разгорается огонь, а его взгляд так проницателен, что мне приходится отвести глаза от его лица.

– Зависть?

На этот раз ему требуется время, чтобы ответить, и я снова смотрю на него, пытаясь понять выражение его лица. Он выглядит очень сосредоточенным, как будто все это всерьез. И я вдруг впервые думаю: а может быть, и всерьез. Я бы никогда не задала ему этих вопросов, если бы была собой и сидела напротив него за обеденным столом, как бы мне этого ни хотелось. Невозможно быть таким совершенным, каким он кажется, и где-то в глубине души я понимаю, что и он не совершенен, что наверняка и на этом солнце есть темные пятна. И чтобы их обнаружить, иногда легче притвориться прислужницей сатаны.

– Я завидую, да, – говорит он тихо.

– Мне нужно, чтобы ты рассказал об этом побольше. – Я наклоняюсь вперед и целую его подбородок. – Зависть к чему?

– Я никогда не задумывался. На самом деле я всегда стараюсь видеть во всем плюсы. Финн и Оливер… они иногда очень злятся на меня, говорят, что я слишком импульсивен, слишком непостоянен. – Он отрывает от меня взгляд и смотрит мне за спину, в пустую комнату. – Но теперь… теперь я смотрю на своих лучших друзей и вижу, что у них есть свобода… и тоже хочу так. Думаю, это и есть зависть.

А вот это больно. У меня как будто ком встает в горле, не давая мне дышать. Я вынуждена сглотнуть несколько раз, прежде чем выдавливаю из себя:

– Понятно.

Ансель в ту же секунду понимает, как звучит то, что он сказал, и так сильно мотает головой, что я вынуждена посмотреть на него.

– Разумеется, речь не о том, что я женат, а они нет! – поспешно уточняет он. Его глаза отчаянно ищут мой взгляд, чтобы убедиться, что я понимаю. – Это не из-за аннулирования брака, я все равно этого не хотел, не потому, что я пообещал тебе.

– Ладно.

– Я завидую им совсем по другому поводу, чем ты думаешь. – Он делает паузу и ждет моей реакции, а потом негромко признается:

– Я ведь не хотел возвращаться в Париж. Не ради этой работы.

Мои глаза сощуриваются.

– Не хотел?

– Я люблю этот город, он всегда в моем сердце… но я не хотел возвращаться сюда так, как мне пришлось. Финн любит свой родной город и никогда не хотел уехать, Оливер открывает магазин в Сан-Диего. И я завидую им потому, что они счастливы быть там, где хотят быть.

Слишком много вопросов готовы сорваться с моего языка. Наконец я я задаю тот, который уже задавала накануне:

– Тогда почему ты вернулся сюда?

Он смотрит на меня оценивающим взглядом, затем говорит только:

– Полагаю, я… чувствовал себя обязанным.

Я думаю, что он говорит о том, что отказаться от такого места было бы полным безумием, потому что даже при всей его ненависти к этой работе это действительно шанс, который дается один раз в жизни.

– А где бы ты хотел быть?

Он облизывает губы кончиком языка:

– Я хотел бы как минимум иметь возможность последовать за своей женой, когда она уедет.

Сердце у меня замирает. Я решаю оставить тему зависти и обсудить эту, куда более интересную и животрепещущую тему.

– Ты женат?

Он кивает, но выражение его лица очень серьезное. Совершенно серьезное.

– Да, я женат.

– И где же твоя жена сейчас, когда я сижу на твоих голых коленях, одетая в эти крохотные лоскутки прозрачной ткани?

– Ее здесь нет, – шепчет он заговорщически.

– И часто ты так делаешь? – спрашиваю я с ехидной улыбкой. Мне хочется немного разрядить вдруг ставшую слишком серьезной обстановку. – Забавляешься с другими женщинами, пока жены нет? Очень хорошо, что речь зашла о ней, потому что неверность – это следующий пункт моего списка.

Его лицо вытягивается и… о черт. Я задела его за живое. Я закрываю глаза, вспоминая, как он рассказывал мне о своем отце, о том, как тот изменял его матери, как из-за этих женщин, которых он водил к себе домой, в конце концов мать была вынуждена уехать в Штаты, когда Ансель был еще подростком. Открываю рот, чтобы начать извиняться, но Ансель опережает меня:

– Я бывал неверен.

У меня внутри образуется огромная черная дыра, в которую со страшной болью падают все мои внутренние органы: легкие, затем сердце, а потом, когда я уверена, что вот-вот задохнусь, и желудок отправляется туда же.

– Но своей жене не изменял ни разу, – медленно уточняет Ансель после долгой паузы, очевидно не замечая моего состояния. Я закрываю глаза, у меня голова кружится от облегчения. Сердце возвращается на свое место и начинает биться с нормальной скоростью, но слегка сжимается от мысли, что в этом смысле он, видимо, больше похож на отца, чем на мать.