Школа выживания

Он приложил раскрытые ладони к истерзанному животу Кайдена. Ослепительная вспышка. Тело подпрыгнуло на столе, выгнулось дугой, снова безжизненно опало.

– Так, Голубая кровь, ты же знаешь, что магию лечит только магия? – процедил Рой, а когда получил в ответ уверенный кивок, то скомандовал: – Хватай его за фамильяр и молись светлым духам. Или кому вы там, в Тевете, молитесь?

Не колеблясь ни секунды, я задрала окровавленный рукав раненого, обнажила змею, обхватывающую предплечье. Едва ладонь легла на рисунок, как фамильяр дернулся, точно живой, а потом засветился голубоватым светом. Помолиться, правда, не удалось, мир начал стремительно сужаться, а мертвенно-бледное лицо Кайдена отдаляться. Сознание помутилось, и в голове замелькали воспоминания из чужой жизни.

Его жизни, наполненной мною.

…Пришелица из Тевета, схваченная в междумирье, молча кусает губы. Смотрит пристально, так, будто пытается прочитать мои мысли. Испуганные глаза, расширенные зрачки почти заполняют радужку. Растрепанные волосы падают на маленькое бледное личико.

– Куда ты меня везешь? – произносит она взрослым голосом, совершенно не подходящим для юной девчонки. Без преувеличений, я вздрагиваю. В голове раздается резкий щелчок, будто внутри у меня что-то ломается.

…Перед глазами плывет старая кухня, и физиономия Роя тоже плывет. Он утверждал, что теветский виски поможет избавиться от мыслей о теветской невинной девочке, но ошибся, никакого блаженного отупения, грудную клетку сдавливает сильнее. Может, пойло дерьмовое, или я окончательно свихнулся? Если так, то это особый сорт сумасшествия – безумие с первого взгляда.

Меня мучает невозможность обладания. Желать кого-то, знать вкус губ и запах волос, но никогда не позволить себе приблизиться даже на дюйм. Всегда думал, что подобная ересь случается только с кретинами.

– Кай, мужик, – пьяный в хлам Рой еле-еле шевелит языком, – хочешь совет от лучшего знахаря нашего охрененного мира?

– Нет.

– Так вот совет. Тут у нас в храме рядом с деревней есть старые ворота. Оживи их, вернись в Тевет и уже трахни эту свою крошку. Сразу отпустит. Потому что, если ты заставишь меня пить хотя бы еще один день, клянусь, я скопычусь!

– Так и сделаю, – соглашаюсь я с лучшим другом и залпом приканчиваю остатки виски в стакане, убеждая себя, что нельзя бежать к ней, надо бежать от нее, во весь опор, теряя по дороге подковы. И это ад.

Я живу в гребаном аду!

…Рой в бешенстве, рвет и мечет. Последний раз видел его таким, когда в Зале Правосудия он с улыбкой выслушал приговор, а потом разнес в щепки половину мебели в родительском доме, где ему предстояло просидеть взаперти пять лет.

– Кай, она дитя по сравнению с тобой! Невинный ребенок! Сколько ей? Восемнадцать? – Он тычет пальцем в сторону кровати, где лежит Лера, похожая на тряпичную куклу, белая как кипенная простыня.

– Девятнадцать, – мрачно поправляю я.

– Она носитель Истинного дара. Голубая кровь!

– Я заметил.

– Ты заметил? Всего-то?! Ты реально не в себе, мужик! – Он крутит пальцем у виска. – Просто чокнулся!

Чокнулся настолько, что желаю растерзать Йена за то, что он пометил ее темной руной. В Тевете они считают это осквернением магического света, почти изнасилованием. Мысль приводит меня в бешенство. Кулаки сжимаются. Переломать бы подонку Гленну руки!

И свернуть шею.

– Господи боже, клянусь, мне сейчас стыдно за то, что я отправлял тебя в Тевет, чтобы ты ее… – Рой затихает. – Это плохо закончится! Точно плохо закончится!

Я не слышу половины из его причитаний, перед глазами проносятся упоительные картины, где Йен, когда-то бывший моим соседом по комнатушке в интернате для высокородных скотов, расстилается бессознательной, взбитой до мягкости тушей.

– Кай, ты меня вообще слушаешь?

– Да. – Я смотрю на друга в упор, от ярости у него сокращается мускул на щеке. – Мне кажется, я схожу с ума. Ты же лучший знахарь Абриса, скажи, что мне делать, чтобы не свихнуться окончательно?

…Она светится, в прямом смысле этого слова. Стоя посреди старого храма, где камни алтаря еще помнят щедрые потоки жертвенной крови, а руны, нанесенные на стены, мерцают от возбуждения и желания выпить удивительное сияние до капли, она сияет, смело и дерзко. В своей жизни я не видел ничего прекраснее. Юная девочка из Тевета притягивает меня силой гораздо большей массы, чем ее собственное тело. Я бегу от нее, но неизбежно оказываюсь рядом. Моя неизбежность.

Она разобрала на части часы, единственную ниточку, которую я позволил протянуть между ею и собой. Крутятся в воздухе часовые детали: шестеренки, винтики. И в центре разлетевшегося механизма нервно пульсирует крошечная капля света, озаряющая храм ярче солнца.

Лицо Леры сосредоточено. Она хмурится, как будто замечает в крошечном чистом сердечке какой-то изъян. До конца не верю, что она разрушит прекрасное создание, уничтожит филигранную магию, столь же красивую, как Истинный свет, как она сама, но ее рука безжалостна и тверда. Невинное сердечко сжато в кулаке. Сквозь пальцы разлетаются острые длинные лучи, храм погружается в полумрак, едва рассеиваемый ее собственным свечением.

…Перед глазами пляшут облезлые стены. Это место называют покойницкой, и меня просят подождать пять минут, чтобы приготовить тело. Хочется возмутиться, что нельзя называть кого-либо, пусть ушедшего на тот свет, телом, это подлое неуважение, но я молчу. В зародыше уничтожаю желание опуститься на лавку, как древний старик. Прислоняюсь к стене, запрокидываю голову к сероватому, в разводах, потолку и, чувствуя себя этим самым стариком, просто жду. Пять минут превращаются в бесконечность. Так страшно мне было только один раз, когда отец объявил, что теперь я наследник клана Вудс. Мне было шестнадцать, и я занял место погибшего старшего брата.

В памяти вдруг всплывает воспоминание, как Лера без колебаний загасила магическое сердце в артефакте, и в гудящую голову приходит идиотская мысль, что она действительно на редкость жестока и безжалостна. Кажется, что прямо сейчас уверенной рукой она сдавливает мое собственное сердце. Превращает в бездушную вещь, пустую оболочку, как те самые часы.

– Входите, господин Вудс, – выглядывает из дверей плюгавый тип в очках с толстыми стеклами. Он достает мне до груди, на макушке – лысина, в руках – какая-то жратва. Булка, что ли… И мне хочется запихнуть эту булку ему в пасть, чтобы он проглотил ее одним махом и перестал чавкать, но помимо нас двоих в ледяной комнате еще трое стражей.

Белая простыня очерчивает контуры женского тела, лежащего на столе.

– Лицо целехонькое, – говорит плюгавый с набитым ртом. – Сможете опознать?

Я киваю и мечтаю об одном, чтобы он прекратил жрать. Может, к чертовой матери выбить ему челюсть? Тогда он точно не сможет жевать, разве что прихлебывать жиденькую кашку из чайной ложки. Станет ли мне легче? Приходится мысленно повторить пару раз, что сейчас я не паладин, умеющий свернуть шею за три секунды, а интеллигентный университетский преподаватель. Черт бы меня подрал!

И тут плюгавый откидывает простыню. Вот так запросто, без предупреждения. Сердце обрывается. Взгляд останавливается на лице покойной. У той, кого прятала проклятая тряпка, черные волосы и разбитые губы. Обруч, сдавливающий грудную клетку, начинает слабеть, но так и не исчезает до конца.

– Это не Валерия Уварова, – словно со стороны, слышу я свой спокойный, холодный голос.

– Везунчик, – буркает служка, накидывая простыню обратно, и давится булкой.


Надо было пожалеть убогого, но я срываюсь и бью его в челюсть. Легонько, но ему хватает, чтобы опрокинуться и потерять сознание. Что ж, никто никогда не считал меня хорошим человеком.

Меня выпихивают в коридор.

– Ничего, парень. В такой ситуации я бы сам разбил гаду морду, – хлопает меня по плечу один из стражей, на удивление понятливый. – Иди домой, хлебни виски и выспись. Все закончилось.

Он не догадывается, что все только-только началось.

…Лера на полу, отползает от меня, не сводя затравленного взгляда. Я наступаю, шаг за шагом, направляя острие фамильяра в ложбинку, где сходятся хрупкие ключицы и бьется пульс. В детстве нас учили, что если туда ударить, то человек умрет мгновенно.

– Кай, – шепчет она, – остановись. Слышишь? Ты будешь жалеть до конца жизни!

Удар меча. Я ее убиваю.

…Убиваю.

…И снова.

– Голубая кровь! – Кто-то потряс меня за плечо, заставив выбраться из болезненных воспоминаний, как из темного глубокого колодца. – Голубая кровь! Отпусти его руку, иначе отдашь свет до капли!

Придя в себя, я обнаружила, что по-прежнему цеплялась за руку Кайдена. Быстро разжала пальцы. Змея исчезла и выглядывала из-под закатанного рукава. От прикосновения обладателя Истинного света она, как живая, уползла к локтевой впадине, а на коже под моими пальцами отпечатались красные ожоги.

– Что случилось? – пытаясь стряхнуть с себя остатки воспоминаний, спрятанных в сознании Кайдена, хрипло спрашиваю я.

– Ты отдала слишком много и улетела на солнечное облако, – произнес Рой. – Он будет в порядке, но надо переложить его на кровать. Хватит сил помочь?

– Хватит, – поспешно я вскочила на ноги, и подо мной поплыл пол, точно превратившись в корабельную палубу.

– Иди-ка ты спать, Валерия, – отослал меня знахарь. – Сам справлюсь.

Когда, прихватив свечу, я отправилась в комнату, то помолилась светлым духам, чтобы подарили мне ночь без сновидений.





* * *


Я открыла глаза и обнаружила, что, полностью одетая, уткнулась лицом во влажную подушку. Спальня была погружена в темноту, за окном по-прежнему стояла густая ночь. Тихонечко поднявшись, на цыпочках я вышла в коридор. Дверь в соседнюю спальню была открыта, и потемки разрезал прямоугольник желтоватого света.

Заглянула внутрь. Горели свечи, Кайден все еще без сознания лежал на большой кровати с деревянными столбиками. Рой дремал в кресле у зажженного камина, откинув на спинку голову и вытянув ноги поближе к огню. Видимо, он услыхал шорох и немедленно открыл глаза.

– Ты на ногах? – удивился он.

– Не спится.

– Черт, Валерия, ты меня пугаешь, – произнес он, потирая переносицу. – Кай забрал у тебя половину магии, а ты как огурчик. Ты вообще человек?

Самой интересно, человек ли я теперь? А если да, то насколько? Здравник предсказывал, что магия будет расти, но не прошло и седмицы с моего появления у Оливера Вудса, а сила увеличилась в разы и бурлила в крови, точно я каждые три часа глотала по галлону абрисского кофе.

– Ты теперь меня называешь по имени? – попыталась перевести я разговор.

– Ты спасла жизнь моему лучшему другу, – наверное, насмешник Рой не мог выглядеть серьезнее, чем в тот момент.

– Да, но ранен-то он был из-за меня.

– Что ж, никто не обещал, что вам будет просто сжиться в одном мире, – ухмыльнулся он. – Иди уже, Валерия, не создавай шум. Хочешь посыпать голову пеплом, почисть камин на кухне. Кстати, отличное занятие, чтобы скоротать бессонную ночь.

– Я побуду здесь.

– Не обижайся, детка, но сейчас твоему парню важнее близость знахаря, а не любимой девушки, если, конечно, она не сестра милосердия. Так что иди. Я позову, когда он очнется. И дверь за собой прикрой, тянет холодом, – напоследок проворчал он.

Спорить с гостеприимным хозяином, не задавшим ни одного серьезного вопроса о том, что с нами произошло, я не посмела, хотя больше всего на свете хотела остаться рядом с Кайденом.

Мучаясь от бессонницы, я сварила бульон и нормальную молочную кашу по рецепту Валерии Уваровой, сладкую и со сливочным маслом. Потом оттерла от крови пол, перемыла посуду, расставила по размеру баночки со специями в шкафу. Когда кухня засияла чистотой, а за окном едва-едва забрезжил рассвет, стараясь успокоить нервы, я принялась мастерить бабочек из перевязочной ткани, мотка алой нити и булавок.

Чем занять руки – проблем не было, кто бы научил, как перестать думать! Перед мысленным взором проносились воспоминания, украденные у Кайдена, бесконечная мрачная симфония одержимости взрослого мужчины незрелой девчонкой… мной. И последним оглушительным аккордом, после которого наступала пугающая тишина, был страшный сон, так похожий на явь, где он меня убивал. Не знаю, кому принадлежал кошмар: мне, ему или нам обоим? Кто-нибудь вообще видит одинаковые сны?

– Куда я попал? – со второго этажа спустился взлохмаченный и заспанный знахарь. – И что здесь случилось?

– С твоей кухней случился порядок, – невнятно промычала я с булавками во рту. – Кай очнулся?

– Думаю, что еще пару часов проспит. Так что сиди, где сидишь, и делай то, что делаешь. Кстати, а что ты делаешь?