Соотношение сил

Ося поглядывал на него искоса и мысленно подгонял: «Ну, давай же быстрее! Темнеет! Потом будешь переживать и умиляться сколько душе угодно!»

Наконец конверт и фотография нырнули в карман Брахта. Он достал платок, вытер глаза, высморкался.

– Господин Бенини, мне бы хотелось… Скажите, я могу как-то отблагодарить вас и вашего друга епископа?

– Да, можете. – Ося протянул ему московский конверт. – Это письмо вам. Пожалуйста, прочитайте сейчас.

– Мне? – Старик так высоко поднял брови, что шляпа поползла к затылку. – От кого?

– Откройте, посмотрите, думаю, вы легко узнаете почерк.

Брахт поправил очки, дрожащими руками вытащил листки.

– Господи! Откуда это у вас?

– Долгая история. Пожалуйста, вы сначала прочитайте. – Ося поднялся. – Я отойду на пару шагов, чтобы вам не мешать.

Он встал спиной к скамейке, прислонился плечом к стволу клена. Сумерки опускались быстро. Заметно похолодало. В кронах уже мелькали первые желтые и красные листья. Где-то совсем близко трещала сорока, по траве стелился легкий туман. Через пять минут раздался изменившийся, глухой голос:

– Пожалуйста, дайте мне сигарету, я забыл свои.

Ося сел рядом на скамейку, закурил вместе с ним. Брахт глубоко затянулся и произнес:

– Главное, жив. – Он снял очки, взглянул на Осю. – Вы там были? Видели Марка? Говорили с ним?

– Нет. Письмо попало ко мне через четвертые или пятые руки.

– Пожалуйста, расскажите все, что знаете.

– Знаю совсем мало. Со здоровьем у него неважно. В тюрьме пытали. Он выдержал, ничего не подписал. Накануне ареста убедил дочь и жену отречься от него, решил, так будет безопасней, и не ошибся.

– Да, я слышал, что там творится. – Старик тяжело вздохнул. – И про аресты, и как заставляют подписывать фальшивые признания. Вот о фальшивых отречениях слышу впервые. Женя живет с ним. Слава богу, он там не один. А скажите, есть надежда, что ему позволят вернуться в Москву из ссылки?

Ося усмехнулся.

– Господин Брахт, я никак не связан с теми, кто решает такие вопросы.

– Да, но вы… скажите честно, вы ведь работаете в разведке?

– Не в советской и не в немецкой, – чуть слышно пробормотал Ося, – больше ничего сказать не могу.

– Понимаю. – Старик прикусил губу, помолчал. – Письмо для Агнешки это только повод, верно?

– Не совсем так. Письмо из Польши абсолютно подлинное. Я бы передал вам его в любом случае. – Ося наклонился, поднял с травы кленовый лист, тронутый желтизной. – Господин Брахт, можно теперь я вам задам вопрос?

– Догадываюсь, о чем вы хотите спросить, и сразу отвечу. Нет, я не успел опубликовать.

– Не успели? – Ося пристально взглянул ему в глаза. – То есть вы уже приняли решение?

– Тут решать нечего. После того, что написал Марк, о публикации речи быть не может.

– Спасибо. – Ося обмяк, будто только что пробежал длинную дистанцию со спринтерской скоростью, даже голова слегка закружилась.

– Господин Бенини, неужели вы думали, что я мог принять какое-то другое решение?

– В вашем решении я не сомневался, – выпалил Ося, покрутил черенок кленового листа, и тихо добавил: – Меня беспокоит другое. Простите, я понимаю, вопрос бестактный. Насколько глубоко сын и невестка посвящены в вашу работу?

– Ерунда! – Брахт махнул рукой. – Беспокоиться не о чем. Сын мою работу считает шарлатанством, как, впрочем, большинство его коллег. Невестка часто меня навещает, с ней мы дружим, она помогает мне с вычислениями и в экспериментах.

– Вот, а говорите, не о чем беспокоиться. Она знает, что вы подготовили публикацию?

– Конечно. – Старик кивнул. – Эмма даже взялась перепечатать рукопись, когда они с Германом вернутся из отпуска.

– Когда они вернутся?

– Уедут послезавтра, вернутся через десять дней. – Брахт пожал плечами. – А что?

– Как вы ей объясните, почему вдруг раздумали публиковать? – быстро спросил Ося.

– Раздумал, и все! – Он сердито повысил голос: – Хочу провести еще серию экпериментов. Да какое это имеет значение?

– С ее помощью?


– Нет, я скажу ей, что хочу поработать в одиночестве, – медленно, упрямо произнес Брахт.

– Вы сказали, что она взялась перепечатать рукопись, – напомнил Ося. – Рукопись у нее?

– У меня, – пробормотал старик и вдруг резко вскочил.

В сумерках глаза его блетели, шляпа опять съехала на затылок. Он заговорил тихим ровным голосом:

– Послушайте, господин Бенини, я не понимаю, в чем вы подозреваете мою невестку? Она добрый, порядочный человек, и я не позволю…

Ося тронул его руку:

– Гейзенберг, Ган, Вайцзеккер тоже добрые порядочные люди, я никого ни в чем не подозреваю, я просто знаю, что все они, включая вашего сына и вашу невестку, делают урановую бомбу для Гитлера.

Брахт сморщился, глаза потухли, он отвернулся, минуту смотрел на деревья, потом медленно опустился на скамейку и усталым, безучастным голосом спросил:

– Господин Бенини, объясните, чего вы от меня хотите? Публиковать я не буду. Разве этого мало?

– Господин Брахт, – Ося вздохнул и заговорил как можно мягче, – вы же понимаете, если о возможностях вашего резонатора догадается кто-то из участников уранового проекта, произойдет катастрофа. Может, вам на некоторое время лучше уехать в Швецию или в Швейцарию и забрать с собой ваш резонатор вместе со всеми рукописями и чертежами?

– Что значит – уехать? – Брахт выпрямился и стукнул кулаком по колену. – Я прожил тут всю жизнь, тут мой дом, моя лаборатория!

– Вы известный ученый, лабораторию вам дадут где угодно. В Стокгольмском университете, в Кембридже, в Принстоне. Когда Германия перестанет быть нацистской, вы вернетесь.

– В Принстоне… – Старик зло усмехнулся. – Послушайте, господин Бенини, я должен сразу предупредить. Я, конечно, уважаю Энрике, но не допущу, чтобы мой резонатор попал к нему и помог сделать американскую урановую бомбу. Ее скинут на Берлин. Я в этом участвовать не буду!

«Ну вот, иного я и не ожидал, – вздохнул про себя Ося, – те же слова, привет от Бора и Мейтнер».

– Господин Брахт, – Ося внимательно разглядывал прожилки на кленовом листке, – вы вольны решать, отдать резонатор в руки Ферми или нет. Выбор остается за вами, конечно, если вы уедете. А если нет, выбора не будет. Далем разрешения у вас не спросит. Они просто возьмут ваш резонатор и используют в своих целях. Попробуете возразить – окажетесь в лагере. Поймите, наконец, ваша невестка может в любую минуту догадаться, связать возможности вашего резонатора с проблемой разделения изотопов.

– Чтобы догадаться, надо быть Марком, – выпалил старик и продолжил чуть тише: – Эмма – толковый физик, но без экспериментов с ураном, теорети… – Он вдруг замолчал на полуслове, сгорбился, сжался, будто его ударили.

Шляпа соскользнула на траву, Ося поднял ее, отряхнул и держал в руках. Наконец послышался тихий голос:

– Нет, она никогда на такое не пойдет.

– Не пойдет на что? – осторожно уточнил Ося.

Брахт закрыл лицо ладонями, минуты три сидел неподвижно, потом взял у Оси свою шляпу, надел, поднялся, спокойно произнес:

– Уже совсем темно. Пора домой.

По тропинке шли молча. Ботинки намокли от росы, старик поскользнулся, Ося поддержал его за локоть и спросил:

– Вы напишете ответ Марку?

– Да, конечно. А вы сумеете передать?

– Постараюсь. Когда вам позвонить?

– Завтра утром, в любое время.

Они вышли из парка, Ося протянул руку.

– До свидания, господин Брахт.

– До свидания, господин Бенини. – Старик крепко пожал его кисть и прошептал: – Мне надо подумать.





Глава тридцатая




Илья проснулся от телефонного звонка. За окном едва забрезжил рассвет. Часы показывали без десяти шесть. Он прошлепал босиком в кабинет, взял трубку и услышал голос Проскурова:

– Здоро`во, извини, что разбудил.

– Иван, ты когда прилетел? – Илья не верил своим ушам, они не виделись два месяца.

– Спроси лучше, когда улетаю.