Соотношение сил

– Когда?

– Сегодня. – Проскуров хмыкнул. – Ну что, Илья Петрович, погоняем мячик?

– Через пятнадцать минут буду, Иван Иосифович.

Сон пропал, хотя лег он только в четыре. Повезло, что Иван застал его. В последнее время Илья редко ночевал дома, после работы ехал в «Заветы», к Машке. Она была на сносях, переселилась на дачу, на свежий воздух, к Настасье под крылышко. Сегодня он остался на Грановского потому, что рабочий день закончился только в начале четвертого утра, глаза слипались, он боялся уснуть за рулем.

Проскуров ждал его в беседке, во дворе возле спортивной площадки. Сидел и задумчиво жевал большой бутерброд. На коленях расстелил носовой платок, чтобы крошки не сыпались на шикарные генеральские штаны, темно-синие, с голубыми лампасами. Рядом лежал портфель, на нем фуражка с голубым околышем. Он заулыбался, сверкнул белыми зубами, положил свой бутерброд на платок и крепко пожал Илье руку.

– Привет. Ну, как? Никто еще у вас не родился?

– Пока ждем. – Илья уселся на лавку. – А ты как?

– Нормально. В октябре заступаю на должность замначальника Главного управления ВВС по дальнебомбардировочной авиации.

Илья уже знал об этом и окончательно убедился, что опасность миновала. В последнее время Хозяин зациклился на дальнебомбардировочной авиации. Вряд ли назначил бы Проскурова на такую должность, если бы собирался его уничтожить.

– Поздравляю с повышением, Ваня. Должность что надо. Как раз для тебя. Наконец займешься любимой работой.

Проскуров отломил половину бутерброда.

– Позавтракаешь со мной за компанию?

– Спасибо, товарищ генерал-лейтенант. Утренний банкет в честь твоего нового назначения. Черняшка с сыром – самое оно.

– Долго ли удержусь на должности? – пробормотал Иван с набитым ртом, прожевал и продолжил: – Дела в авиации хреновые. Аварийность зашкаливает. Летный состав готовят по ускоренной программе. Двадцать учебных часов налетал и уже летчик. Даже у японских камикадзе обязательная норма учебных полетов тридцать часов. Начну докладывать – опять снимет.

– Может, все-таки послушает? Вроде он уже догадался, что война совсем скоро.

– Зачем ему кого-то слушать? – Иван усмехнулся. – Он все знает лучше всех, и про войну, и про разведку, и про военную авиацию. Требует поднять производство самолетов до пятидесяти штук в сутки. А что при такой гонке каждая третья машина выйдет с заводским браком и грохнется вместе с недоученным экипажем – это вредители виноваты… Лучший друг советских летчиков.

Илья дожевал бутерброд и спросил:

– Вань, дальнебомбардировочная авиация – это ведь для наступательных действий, верно?

– Ну, в общем, не для обороны. – Проскуров стряхнул невидимые крошки. – Да, я тоже об этом думаю.

– И что думаешь?

Проскуров помотал головой.

– Он первым по Гитлеру не ударит. Вот о новой финской войне разговоры идут.

– Окончательное решение финского вопроса, – пробормотал Илья, – но влезать в Финляндию, когда там уже стоят немецкие дивизии, это все равно что напасть на Германию.

– На Германию, – медленно повторил Проскуров, – нет, Илья Петрович, до весны сорок второго никто ни на кого не нападет. Главное, вычистить из агентуры провокаторов, которые хотят натравить Гитлера на нас.

– Знакомая песня. – Илья кивнул и сморщился.

Вчерашняя его сводка была посвящена анализу переброски немецких дивизий на восток за июль-август. Хозяин с тупым упрямством повторял, что кто-то все это придумывает, нарочно завышает количество немецких дивизий в Восточной Пруссии и в «бывшей» Польше. Цифры, правда, впечатляли. Если их там сейчас столько, что же будет к маю сорок первого? Но упоминать эту дату в сводках и устно с каждым днем становилось все рискованней. Это была реальная дата, а положено верить в сказочную. Гитлер нападет не раньше весны сорок второго. И попробуй усомнись!

Илье повезло, перед ним из кабинета вышли Фитин и Голиков, они приняли на себя главный удар. Говорящему карандашу достались только едкие замечания по поводу его неправильных выводов да песня о весне сорок второго и агентах-провокаторах.

– Конечно, во всем виновата агентура, как всегда. – Он похлопал Проскурова по плечу. – Радуйся, Ваня, ты больше не начальник разведки.

– Командование ВВС тоже во всем виновато, – буркнул Иван, помолчал и добавил: – Вчера заходил к своим ребятам, видел Родионова. Мазур умер, знаешь?

– Нет. Когда?

– Неделю назад. Родионову телеграмма пришла от дочки его. Двусторонняя пневмония.

– Да, жаль старика, совсем не успел пожить после тюрьмы, а физик, видимо, гениальный. Не то что славы – даже простой благодарности за свое изобретение не получил. – Илья вздохнул. – С резонатором по-прежнему глухо?

– Запороли окончательно. Обычная формулировка: «не имеет под собой реального фундамента». – Проскуров прикурил. – Родионов едет в Иркустк, разберется с записями, с резонатором, а то ведь все пропадет. Ну и дочку, конечно, поддержать хочет.

– Неужели командировку удалось пробить?

– Ты смеешься? Какая командировка? – Иван махнул рукой. – Просто отпуск у него.

– Ну, дай Бог, чтобы сохранил. Может, этот чудо-резонатор когда-нибудь пригодится для нашей урановой бомбы?

– Не знаю. Не уверен. – Иван выпустил колечко дыма. – Заявки академиков по-прежнему ложатся под сукно. Родионов еще один доклад накатал, Голиков обматерил его и приказал заткнуться на эту тему. Берия, кобель на сене, сам ни хрена не делает и другим не дает.

– Тоже тянет время, ждет волшебного сорок второго года. – Илья покачал головой. – Непробиваемая сволочь.


– Да, вот такие дела, Илья Петрович. – Иван аккуратно сложил платок, убрал в карман. – Заявку запороли, Мазур умер, Брахт небось все уже опубликовал, Далем осваивает этот фантастический подарок. От письма теперь никакого толку. – Он покосился на Илью. – Ты, надеюсь, уничтожил его?

– Нет.

– Сожги. – Проскуров нахмурился. – Хранить опасно да и незачем теперь.

– Не могу, Вань. – Он развел руками. – Поздно.

Иван вздрогнул, выпрямился, глаза изумленно расширились.

– Почему? Что случилось?

Илья выдержал долгую паузу и небрежно бросил:

– Письмо уже в Берлине.

Проскуров шлепнул себя по коленке, надел фуражку, потом опять снял, просвистел какую-то знакомую веселую мелодию, ткнул Илью кулаком в плечо:

– И ты молчал!

– Рано радоваться, Вань, пятнадцать дней прошло, оттуда пока никаких известий.

– Ну, пятнадцать дней пустяк. – Иван наморщил лоб. – Ответ по какому каналу придет, можешь сказать?

– Ты этот канал знаешь.

Иван пошевелил бровями, подумал минуту и неуверенно прошептал:

– Эльф?

Илья кивнул, отбил пальцами дробь по облезлым перилам беседки.

– Канал, конечно, надежный, письмо скорее всего уже дошло, и может, даже не опоздало. Только обольщаться не стоит. У них найдется десяток других способов делить изотопы.

Иван нервным движением пригладил волосы.

– Конечно, способы могут быть разные. Но если они не получат этот, очевидно дешевый и эффективный, значит, мы их уже хотя бы в чем-то победили.

– Будем надеяться, не получат. – Илья вздохнул. – Как удалось передать – не спрашивай.

Иван поймал его взгляд, минуту молча, пристально смотрел в глаза.

– Войну выиграем – тогда расскажешь.

– Выиграем?

– Куда ж мы денемся? – Иван зло оскалился. – Видел я этих этих непобедимых асов люфтваффе. Ничего особенного. Бил их Испании за милую душу.

– В Испании мы проиграли, и в Финляндии тоже, – тихо заметил Илья.

– Не сравнивай. – Иван помотал головой. – В Испании мы только помогали республиканцам. В Финляндии вообще не знали, за что воюем. На своей земле, в своем небе война будет совсем другая. Готовы мы к ней или не готовы, а победить обязаны.

Илья резко поднялся, расправил плечи.

– Ладно, Вань, пойдем пройдемся.

Проскуров надел фуражку, взял портфель, подмигнул.

– Эх, Илья Петрович, жаль, мяча нет, а то бы погоняли.

Они медленно побрели к бульвару. День обещал быть ясным и теплым.



* * *



Отдых в Венеции утомил Эмму. Влажная духота, запах плесени и водорослей. Наглые голуби на Сан-Марко хлопали крыльями прямо перед носом, голубиный помет хрустел под ногами и пачкал обувь. Эмма еще раз убедилась, что итальянцы крикливы, неопрятны и навязчивы. Хвалеными архитектурными красотами можно полюбоваться и на открытках.

Она старалась не показывать мужу, как ей все это противно. Деньги, потраченные на поездку, обязывали наслаждаться отдыхом. Герман был в Венеции в сотый раз, но не уставал восторгаться, таскал Эмму по музеям, уплетал за обе щеки пиццу и пасту. Каждый раз, когда садились в гондолу, он лез целоваться, считал, что это очень романтично. Однажды в таверне возле верфи на Рио Сан Тровазо он вылакал за ужином целую бутылку дорогущего «Неббиоло». Эмма только пригубила, вино ей показалось тяжелым и слишком крепким. По дороге к отелю Герман заваливался на ходу, в гондоле громко и фальшиво запел: «О, соле мио!»

Двухкомнатный номер в старинном отеле на Гранд-Канале не оправдывал своей цены. В ванной комнате по углам чернела плесень. Краны подтекали, стоки были забиты, на дне ванной ржавый налет, в раковине – закорючка чужого черного волоса. Мебель в стиле рококо, ковры, бархатные шторы, лепнина на потолке, зеркала в золоченых рамах – все это выглядело наглой показухой.