Стая воронов

– Просыпайся, Дауфи.

Он отвернулся и застегнул штаны. Бьярки плюнул ему в спину.

Как и Гримнир, он был раздет по пояс, на нем остались лишь заляпанные кровью штаны и подбитые сапоги из воловьей кожи. Он лежал на боку, связанный по рукам и ногам плетеной кожаной бечевкой.

– Где мы? – пробормотал он. Его лицо было разбито в кровь, а затылок гудел, как наковальня. Он огляделся. По тому, как обрывалась земля неподалеку, и по еле слышному шелесту волн он догадался, что они в горах, на высоком каменном пятаке, на котором росли лишь несколько древних ясеней, сумевших как-то выжить на бедной земле и просоленном воздухе. Этот побег Иггдрасиля еще со Старых времен стоял в дозоре на ирландском берегу. Пахло дымом, морской пеной и холодным северным ветром; над головой, за плотным покрывалом облаков, горело на западе солнце.

– Там, где тихо, – ответил Гримнир. Захрустели сухожилия и мышцы – он разминал могучие руки, обезьяньи плечи и бугристую шею. Каждый раз, как он сжимал и разжимал когтистые руки, слышался треск суставов. – Станешь молить о жизни?

– С чего бы? – В глазах Полудана блеснуло презрение. – Я все еще жив.

– Ненадолго. – Гримнир сел на большой валун, источенный за долгие годы природными стихиями. – А, чтоб тебя – знал бы ты свое место, и из тебя бы вышел надежный парень.

– Мое место?

– В трюме, свинья. Там мы держим всех полукровок и ублюдков. Но нет… В тебе взыграла гордыня, и ты возомнил себя тем, кем никогда не был.

– Это кем же, старый дурак?

– Одним из нас, – выплюнул Гримнир. – Пф! Ты посмотри на себя! Какой уважающий себя каун пойдет за тем, кто вылез из утробы взятой в плен сучки? Надо было Хрунгниру свернуть твою никчемную шею.

– Но он не свернул, – ответил Бьярки. – И смотри, к чему это его привело! Умер от руки собственного сына, от своей же крови!

– Да. – Гримнир поднялся. Нагнувшись, он достал из левого сапога шотландский кинжал с рукоятью из кости. Его лезвие – фут дамасской стали, заточенный с двух сторон и острый, как бритва, – было длинным и твердым, словно алмаз. Благородное оружие, взятое с трупа сраженного на Клуэн Тарской равнине ударом секиры норманнского капитана. – К несчастью для тебя, я не так глуп, как мой брат. Надо бы привязать к твоей жалкой шее камень и сбросить тебя со скалы.

– Но у тебя на уме кое-что другое, да?

Гримнир раздул ноздри, его глаза блеснули в сгущающихся сумерках.

– Я хочу посмотреть, так ли с тобой весело, как было с твоей матерью шлюхой!

Он откинул кинжал, тот со звоном упал и приземлился прямо у ног Бьярки.

Гримнир отступил. Его покрытый рунами лонгсакс с шипением выскользнул из ножен.

Полудан схватил кинжал. Он разрезал веревки на ногах, а затем, развернув лезвие к себе, освободил и руки. На секунду он застыл на месте, с яростью смотря на Гримнира прищуренными глазами. А затем с диким отчаянным криком вскочил и бросился на ненавистного врага.

Гримнир кинулся ему навстречу. Бьярки был шире в плечах, тяжелее и на голову выше него; но ярость Гримнира была сродни исступленному безумию Фенрира, в коварстве и ловкости он не уступал и Йормунганду. Двое врагов сходились грудь в грудь под кровавым небом, и в каждом жестоком, крушащим кости ударе их дикой пляски бурлила отрава уже пятьсот лет не стихающей ненависти. Сверкала, скрежетала сталь, свистели и встречались со звоном мечи. С шумом вырывалось в вечерний воздух дыхание, падали на землю капли крови. Красной крови. Крови человеческой.

Бьярки с проклятиями попятился назад; лезвие сакса взрезало тугие мышцы на плече, и его левая рука повисла плетью. Скрелинг поднял клинок и слизал тонкую струйку крови. По его волчьему лицу медленно расползлась, обнажая клыки, ухмылка.

– Пф! Такая же красная, как у высравшей тебя шлюхи!

Бьярки зарычал и отер постыдные капли крови, смотря на них с гневом, как на позорное клеймо, которым наградили его норны. Уже тяжело дыша и истекая потом, он начал обходить Гримнира кругом. Тот тоже двинулся с места и пошел в ту же сторону, не давая Бьярки проходу.

– Сбежать хочешь? О, мы еще не закончили, мелкий тупица! Если только ты не готов молить о пощаде.

Полудан отер со лба пот и сплюнул.

– Нет, – рыкнул он, ковыляя обратно; он пошатнулся и упал на одно колено. Острие кинжала скрипнуло о камни. Из раны на плече струилась кровь, она лилась по руке, капала с бесполезных пальцев.

Гримнир улыбнулся шире.

– Может, с тебя и хватит, Дауфи. – Он подобрался ближе и перехватил сакс лезвием к себе. – Моли – и я сделаю это быстро.

Проворнее, чем позволяла его неудобная поза, Бьярки выпрямил бедро и с отчаянной силой метнул кинжал. Любой другой клинок перевернулся бы в воздухе или задрожал, словно никчемный кусок железа, но только не этот. Его ковал мастер, в весе и балансе он не уступал франконской секире. Его острие вонзилось Гримниру в лицо; Бьярки услышал его удивленный рык и увидел, как его сородича развернуло от удара, и тот с шумом упал на землю.

– Ха! – распрямился Бьярки. – Так в ком же сыграла гордыня, сын Балегира? Вздумал ссать на меня? Боги великие! Я сам нассу на тебя, навозная ты крыса! – Гримнир лежал лицом вниз на холодном каменном мысе, слева от его головы расползалось пятно черной вонючей крови. Полудан с трудом поднялся и пнул подбитым сапогом его по ребрам. – Чернокровый сукин сын!

И ничего.

Бьярки рассмеялся. Он склонился над Гримниром и, потянув за левую руку, перевернул.

– Где там твой хваленый клинок? Он послужит мне славным…

Гримнир по-змеиному зашипел и с трудом очнулся; его похожий на тлеющий уголь правый глаз горел ненавистью, а вместо левого осталась лишь кровавая рана. Брошенный кинжал прочертил борозду от его переносицы через глаз и до левого виска.

Сверкнуло покрытое рунами лезвие сакса: по велению твердой руки он вонзился Бьярки в правый бок и, пройдя сквозь ребра, достал до внутренностей. Глаза Бьярки Полудана расширились от удивления.

– Попался, Дауфи, – завопил Гримнир, отбросив его от себя. Рыча от боли в черепе, он все же поднялся на ноги. – Nár! Я оказался живее, чем ты думал, а?

Бьярки корчился от боли, он согнулся вокруг торчавшего из живота клинка, не в силах вздохнуть. Из его рта брызнула ярко-алая кровь. Гримнир схватил его за волосы и подтащил к основанию древнего ясеня. Он рывком поднял Бьярки на ноги у кривого ствола.


Бьярки Полудан ловил ртом воздух. Гримнир взялся за залитую кровью рукоять сакса.

– Услышь меня, Злокозненный, Отец Локи! Взгляни на меня, Имир, господин великанов и повелитель морозов! Этой кровью я исполняю свою клятву!

С севера подул ледяной ветер.

Гримнир с диким яростным криком вытащил сакс из брюха Бьярки и рассек его справа налево. Вывалились наружу внутренности, красные, пурпурные петли кишок и оплетенные жилами органы; корни древа оросила кровь, от широкой раны пошел смрадный дух потрохов. Бьярки пошатнулся, волоча за собой кишки. Его рот раскрылся в беззвучном крике.

Гримнир схватил его за загривок.

– Смотри, Хрунгнир! Ты отомщен!

Он с рыком скинул Бьярки Полудана с края обрыва.

В вышине поплыли, словно великаны, валовые облака, и отливавшие пурпуром в ожидании шторма небеса пронзили стрелы беспощадных молний, яркий белый свет сошелся в битве с яростной тьмой; раздались оглушительные, будто грохот боевых барабанов, раскаты грома. Иггдрасиль содрогнулся, и Гримнир, последний сын Балегира, посланный в срединные земли Мидгарда изводить людской род, сел, прислонился спиной к стволу древнего ясеня… и расхохотался, глядя на бесконечную небесную битву.





Глава 11




Далеко на восточном краю полуострова Хоут, на скалистом мысе в три сотни футов над бьющими о камни волнами, стояла под сучьями искривленного древнего ясеня и смотрела на поднимающееся из-за покрова штормовых облаков солнце Этайн. Несколько дней назад эта земля была зелена и прекрасна, богатые ярлы Дублина возводили на ней поместья и бражные залы, ее вспахивали рабы, на ней для забавы охотились тэны. Всему этому положил конец набег Мурроу. Теперь Хоут превратился в пустошь выжженных полей и спаленных лесов; от поместий остались лишь кучи пепла, а вместо бражных домов данов стояли, привалившись к вершинам холмов, уничтоженные огнем остовы. Но она знала, что эта земля еще возродится. Она это чувствовала.

Этайн протянула бледную ладонь и погладила грубую кору ясеня. Глубоко в его сердцевине звучал голос духа. Он еле слышно, но все же пел… и Этайн уже слышала его песню:

Прочь по Пути

Балегира сын мчится,

плащ волчий вьется

за могучей спиной;

По Одина слову

асы гонятся следом,

Сумерки богов

с собою ведя.





Этайн кивнула и отвернулась. Она дала слово, что завершит его историю, но в глубине души знала, что это лишь конец строфы, что песнь еще не завершилась…





Эпилог




Через несколько дней после Битвы на равнине Клуэн Тар (известной теперь как Битва при Клонтарфе) Этайн из Уэссекса вернулась в маленький домик на побережье Лейнстера, где жила Слепая Мэйв, и стала изучать искусство целительства; Ньял, сын Хьялмара, последовал за ней, и с его помощью она сочинила сагу на родном англосаксонском и датском языках. После смерти Ньяла, в 1017 году от Рождества Христова, она путешествовала по всей Ирландии, исцеляя больных и помогая жертвам войны. Наконец она осела в долине реки Шаннон, где короли Кинкоры О’Брайены воздвигли в ее честь женский монастырь. Этайн умерла в 1084 году от Рождества Христова.

На протяжении всей своей долгой жизни Этайн правила и дополняла их с Ньялом сагу, после ее смерти и канонизации над манускриптом работала еще как минимум одна пара рук. Со временем текст стал частью манускрипта под официальным названием «Британская библиотека, Книга Веспасиана D.VI», именуемого обычно Ратморской книгой.

Хотя Святая Этайн не озаглавила свою работу, нынешние ученые зовут ее Каунумал, однако в узких кругах ее чаще называют «Посмертной песней Гримнира, сына Балегира».





Примечание автора