Вскормленные льдами

Тут выяснилось, что Шпаковского нигде найти не могут.

– Он был со мной, – недоумённо оправдывался Волков, – потом когда закрутилось и стали обшаривать все закутки, я его потерял из виду.

Началась новая суматоха – искали начбезопасности. Капитан приказал провести перекличку.

– Только тревогу не поднимайте. А то на «Суворове» сду́ру палить по бедным тюленям начнут. Всё! Ищите!

Сам Черто́в решил проверить каюту помощника, хоть и говорили, что на вызов оттуда ответа так и не было. Но почему-то пошёл. Хрен его знает – чуйка.



А «Ямал» тем временем уверенно вел вереницу кораблей, мощно вырубая прожекторами в ночи световой коридор. Ходовая вахта неслась исправно и как положено. Если РЛС фиксировала засветку на курсовых углах, принимали на румб вправо или влево, чтобы обойти дрейфующее препятствие.



Подойдя к каюте помощника, подёргал ручку – заперта.

– Вадим, ты там?

Молчание, но прислонив голову к двери – «что-то есть»! Хотел достать свой «универсальный», но ещё раз спросил:

– Валерьич? Ты? Открой.

И на всякий случай – чуть в сторону. Мало ли…

За дверью что-то звякнуло, грюкнуло. Клацнул замок, впуская.

Зашёл – в нос сразу шибануло спиртным.

Шпаковский сидел за столом и… выглядел страшно. Не из-за разбитой скулы и длинной запёкшейся царапины на лбу. Его словно вывернуло наизнанку. Глаза дикие и пустые.

– У-у-у-у! Водочка, – попытался смягчить Черто́в, увидев на столе пустую бутылку, – а повод?

– Портосу повод не нужён, – скривился помощник. Совсем не пьяный.

– Ой ли? – сказал, понимая, что просто так за час (а то и меньше) полулитру не высосешь. И стал потихоньку догадываться, что всё дело в недавней заварушке. Тем более эти отметины на его лице…

Присел рядом, ничего не говоря, ожидая, что тот сам всё расскажет.



Шпаковский засипел чуть погодя. А откашлявшись, заговорил пусть дёргано и рвано, но понятно. Лишь иногда прерываясь сглотнуть комок, ставший в горле:

– Ребята Волкова обложили нарушителя с толком, как надо, но всех лазеек не знают. А я сразу просёк – куда он рванул. И за ним. Хотел предупредить, да рукой мац, мац, а рации нету, мля. Сам побежал. Уйдёт ведь. Успевал – спину его разглядел. Он грохочет башмаками, я грохочу вслед. Но ему затаиться – делов-то… По топоту вычислил, что я один, и как налетит на меня из-за бочек. С ног сбил, двинул ещё, видимо… бок болит. Я извернулся, откатился, вскочил. Только и успел чуть присесть, отпрянуть – блеснуло, по лбу чиркнуло. Как я его отпихнул – не помню. Он отступил и снова на меня. Думаю: «Ну всё! Швах!» У него нож, у меня ни фига. Если бы он не оскользнулся…

Шпаковский опустил голову и на мгновение прервался – тягучий комок изжоги провалился обратно, двигая кадык… Затем продолжил:

– А потом я бил, бил… по голове. Топтал, топтал, пока его голова… бля-я… глянул и не поверил, что череп можно так сплющить. Не знаю, что на меня нашло. Осатанел за бельмом ярости.

– Когда у тебя пытаются отобрать жизнь, отвечаешь тем же. И более. Потому что есть оправдание, – пожалел, понимая капитан.

– А он шёл на меня именно прикончить. Там всё – в глазах в полумраке, как в прицелах. И нож он держал, прижав к бедру, как профи.

– Урка, – вспомнил Черто́в. Накануне, после попытки взлома контейнера, он просматривал досье экипажа и наткнулся на одного типа. Был у того один пунктик…

– Урка, – повторил капитан, – брат у него сидел. Только это он и есть тот брат. Он по его документам прошёл.

Шпаковский отстранённо кивнул, словно это уже не имело значения:

– Знаешь, я же себя всё крутым мужиком считал. А чтоб вот так своими руками… ногами убить…

– Где он?

Помощник почти уронил руку, показывая вниз.

– В трюме?

Тот отрицательно покачал головой:

– На дне. У леера всё было. Там наледь… так и скользило, – скривился, как отпрянул. – Всё это… Надо бы пойти, посмотреть. Там кровь наверняка осталась. Хорошо хоть, что у нас всё покрашено цветом таким. Сразу и не заметишь. А там смоем и…

– Э-э-э, нет, брат. Завтра собирать экипаж, свободных от вахты. Надо народ вразумить и объяснить. Если у нас тут такие типажи попадаются… А ты давай спать. Чтоб завтра цепным псом выглядел. Чтоб прониклись, что будет с дураками и иудами.






Санкт-Петербург




Изменяться это хорошо. Но, даже перестав изменяться, это тоже – измениться.



Пресса. Наверное, больше всего бесновалась пресса. Потому что это было то, что выступало открыто и публично. Остальные – исподволь.

В арктической авантюре обвиняли Морской штаб, Морское министерство с высшими начальниками, обзывая адмиралов «самотопами» и как там ещё было можно не стесняясь. Однако, не тыкая пальцем конкретно в «царя-батюшку» (побаивались), но в контексте это угадывалось так явно, что, читая очередную статью-опус, император приходил в состояние глубокого и беспомощного расстройства.

– Даже зная, что наши якобы промахи всего лишь фальсификация, дабы запутать противника, – говорил он Ширинкину, – я не ожидал, что будет так неприятно выглядеть полным… извините, идиотом.

И уже раздражённо бросив пачку газет на столик, самодержец не сдержался:

– А некоторые из этих писак порой переходят все границы! Цитирую: «безволие, доверчивость, глупость…» – и это с явным намёком на мою персону!

– Этих мы взяли на заметку, – без тени угодливости заверил начальник безопасности.

– Я каждодневно чувствую глумливые взгляды и шепотки за спиной среди чиновников, военных и…

– Эти тоже на учёте…

– …и иностранных дипломатов.

– Этим сам бог велел над нами покуражиться. Единственное, что бы я вам сейчас посоветовал, проявить терпение и-и-и… не меняться.

– Что-о-о?!

– Постарайтесь соответствовать тому, что о вас написали эти газетные похабщики. Противник тоже должен видеть, что вы совершенно растеряны и не контролируете ситуацию. Зато… Зато когда Рожественский объявится в Тихом океане, представляете, какими жалкими дураками окажутся эти хитрые крысы-атташе и прочие злопыхатели! Ваш же авторитет, наоборот – поднимется. Сейчас о вас в народе анекдоты да частушки складывают…

– Расскажете?

– Чуть погодя, – замялся Ширинкин, понимая, что зря напомнил. И отведя взгляд, быстро соображал, как бы увильнуть от озвучивания непотребства про царя – того это только ещё больше расстроит: – Народ, он прямодушен и бесхитростен. Ныне хает, а едва узнает, как вы лихо всех объегорили, горы за вас свернут.

Немного успокоившись, Романов вернулся к морской теме:

– Только бы Зиновий Петрович там, на Тихом, не оплошал. Так или иначе, Небогатов докладывал, что через неделю, максимум две, готов выйти в море.

– Я не очень силён в делах флота, – чуть склонил голову Евгений Никифорович, – но решение не посылать в поход всякий тихоходный и устаревший балласт – верное.

Лучше несколько крепких бойцов, собранных в кулак, нежели разрозненная и неуправляемая толпа… инвалидов.

Государь закивал головой:

– Да, да. Будем надеяться на лучший исход. Но даже если Рожественскому и Витгефту (помоги ему Бог выстоять в Артуре и прорваться на соединение), – самодержец перекрестился, – удастся хорошенечко потрепать То́го, пусть и понеся некоторые потери, отряд Небогатова подоспеет свежей силой возмездия.

Ширинкин не стал комментировать, в такте и сдержанности понимая, что ход войны на Дальнем Востоке отражается на делах всей державы. Однако все эти генералы, заведшие кампанию в тупик, а тем более адмиралы с их истинно флотской кастовостью, у него ничего кроме неприятия и отторжения не вызывали.

Он не знал, благодаренье ли это Господне, что им на голову свалились (буквально) потомки, или кара очередная небесная (на данный момент с этими «арктическими играми» только подгоняющая события к революционному моменту), но…

«Но как удобно и удачно можно предвосхищать события, зная фамилии, методы и основные планы этих разрушителей империи. Хотя…» – Евгений Никифорович вспомнил, как, выложив перед шефом корпуса жандармов имеющиеся эксклюзивные факты, увидел, что не особо-то и удивил. Тот лишь всхрапнул, как конь, приняв всё к сведению. А попросту уверился в своих полномочиях, получив своеобразный карт-бланш действовать как ему вольно. В интересах государства и самодержавия, естественно.

Словно прочитав его мысли, царь неожиданно выстрелил наболевшим вопросом:

– Ваше мнение, почему потомки, по сути, покрывают многих революционных деятелей?

– За заслуги, как я понял. Они высыпали на нас ворох данных по откровенным негодяям, бездарностям и убийцам. Но тот же Джугашвили…

– Господи! Да что ж с этим грузином? Чего все так с ним носятся?

– На данном этапе, – Ширинкин подчеркнул: – Этапе! Этот ещё весьма молодой человек всего лишь бандит. Но в нём есть потенциал. И насколько я понял, имперский потенциал. При определённых задатках, стратегическом уме и скорости решений.

– Оставьте! – почти ревностно крикнул монарх и насупился.

«Как ребёнок, право, – мелькнуло в голове у Евгения Никифоровича, – его давит мысль, что какой-то выпускник семинарии может быть лучше… Эх, Николай Александрович».

Ширинкин, терзаясь сомнениями, загнал свои крамольные мысли как можно глубже. Впрочем, нынешний, прибывший с северо́в (тут к месту подвернулся оборот пришельцев) государь ему нравился больше, чем прежний.