Русская басня

КУЧЕР И ЛОШАДИ
 
 
Не ведаю того, в каком то было лете 
 
И точно коего то месяца и дня;
 
Лишь ехал господин по улице в карете,—
 
                     То только знаю я.
 
На козлах кучер был с предолгими усами 
 
И тамо управлял упрямыми конями.
 
Не так на небесах гордился Фаетонт 
 
Иль Ахиллесов вождь коней Автомедонт.
 
В то время, как то он без правил и закона 
 
       Скакал к стенам прегорда Илиона,
 
Как кóзел с высоты, скиптр кучерский в руках, 
 
            Подобно как индейский шах,
 
Гордился кучер мой и так превозносился:
 
                   «Какая часть моя!
 
                                   Где я?
 
В какой высокий чин на свет я сей родился?
 
Се подданны мои, на них мне власть дана,
 
Тварь бедна, для меня лишь ты сотворена!»
 
Но в час, плачевный час, как хвастал он надменно, 
 
Неслыханное зло в то время совершенно:
 
                   Конь в брюхо брык,
 
                   Упал мужик.
 
                   Поднялся крик.
 
Кто прежде в высоте вверху был над конями,
 
            Тот стал под коньими ногами.
 
 
 
О вы, великие и сильны на земли!
 
Толь страшну истину из уст моих внимая, 
 
            Страшитесь, чтобы не могли 
 
Вы гордостью дойти погибели до края.
 
И вы, всевышнего подобие и вид,
 
      Цари, я к вам мой глас днесь обращаю, 
 
Простите мне, коль я воспоминать дерзаю,
 
Что не презрение любовь к вам в нас родит.
 
 
ВЕРХУШКА И КОРЕНЬ
 
 
Когда-то Корень так в себе сам говорил: 
 
«Зачем мне истощать своих лишь токмо сил, 
 
                           Чтобы Верхушку,
 
                    Такую лишь вертушку, 
 
                                  Кормить,
 
                                  Поить 
 
                    И на себе носить?
 
Затем ли сделан я, чтоб ей слугою быть? 
 
             Нижé она мой повелитель,
 
             Нижé и я ее служитель:
 
             Всегда ль мне ей оброк платить? 
 
                                  Вить
 
И без тебя, мой друг, могу же я прожить.
 
Ин сем-ка ей давать свои не стану соки,
 
Не ссохнут ли ее авось-либо широки 
 
                                  Боки,
 
На коих лишь сидят вороны да сороки».
 
Так страшно, в ревности своей, мой Корень рек 
 
И с словом все пути к Верхушке он пресек,
 
Чрез кои он ей слал питательную воду. 
 
Приблекло деревцо, свернулись ветви вдруг,
 
             И наконец Верхушка — бух;
 
И Корень мой с тех пор стал превращен в колоду.
 
 
 
                                  Что ж?
 
                            Вить то не ложь,
 
И басенка моя не простенька игрушка:
 
Итак, какой же бы из ней нам выбрать плод?
 
                    Правительство — Верхушка,
 
                    А Корень — то народ.
 
 
ПОЛОВИЦА
 
 
 
                     Когда-то Половица 
 
             Изволила поднять носок
 
                     И вздвинуть свой бочок 
 
             Так, что другая уж сестрица 
 
             Высокородия ея 
 
Была подножием сестрицы ног сея.
 
             «Поди,— она ей говорила,—
 
                     И с нами не якшись;
 
Поди и побеги во всю досочью рысь, 
 
                     Поколе будет сила».
 
Увидев господин, что досочка поднялась, 
 
Велел ее стесать: она с другой сровнялась.
 
 
 
Я, горделивец, баснь пишу тебе сию: 
 
Подобно унизят кичливость и твою.
 
 
ПЕРО
К его превосходительству Александру Петровичу Ермолову
 
 
      Не на брегах прозрачной Аретузы, 
 
Но там, где Вологда медлительно течет,
 
В смиренну сень мою спустились кротки музы,
 
И прелесть некая с тех пор меня влечет 
 
                     Их несть приятны узы.
 
Уже и Олешев внимал стихам моим
 
                           Средь сельских долов;
 
       Теперь хочу я именем твоим 
 
Украсить басенку, чувствительный Ермолов.
 
 
 
              Когда-то (может быть, теперь)
 
Перо со Автором быть стало не согласно,
 
Сказало так ему: «Мой друг, себе не верь 
 
И не хвали свое сложение прекрасно.
 
                                   Напрасно
 
Ты стал бы без меня головушку ломать;
 
Тебе бы никогда стихов не написать.
 
Когда бы за меня не думал ты приняться,
 
Не стал бы ты со мной за рифмою гоняться.
 
       А ты меня отнюдь не бережешь,
 
Раз со сто всякий час в чернила обмакнешь,—
 
                                  Чей тут 
 
                          Поболе труд?
 
Спокойно ты сидишь, я только что черкаю —
 
              И после то ж мараю.
 
              Так потому стихи сии,
 
              Без прекословия, мои».
 
Писатель, тронутый, сказал во оправданье: 
 
«Неправедно сие, мой свет, твое желанье:
 
Орудьем было ты стихи сии писать,
 
                    Но я их сочинитель».
 
 
 
              Сильнее можно бы сказать:
 
Невидимый в нас ум — деяньям повелитель;
 
Льзя быть деятельным, хотя не хлопотать;
 
Победой славится не воин — предводитель.
 
 
БАСНЬ
Подражание Де Ла Фонтеню
 
 
                            Гора в родах 
 
                     Стон страшный испускала 
 
              И причиняла смертным страх.
 
                     Вселенна представляла,
 
Что город та родит, поболе, как Париж.—
 
                     Она родила мышь.
 
Когда себе сию я баснь воображаю,
 
                     Рассказ которой лжив,
 
                           Но смысл правдив,
 
              Я стихотворца представляю,
 
              Что в восхищенье восклицает:
 
«Пою, как поборал врагов Великий Петр!»
 
То много обещать, что ж из того бывает?
 
                                   Ветр.