Русская басня

ОСЕЛ И СОЛОВЕЙ
 
 
                 Осел увидел Соловья 
 
И говорит ему: «Послушай-ка, дружище!
 
Ты, сказывают, петь великий мастерище. 
 
                 Хотел бы очень я 
 
       Сам посудить, твое услышав пенье, 
 
       Велико ль подлинно твое уменье?»
 
Тут Соловей являть свое искусство стал: 
 
                 Защелкал, засвистал 
 
На тысячу ладов, тянул, переливался;
 
       То нежно он ослабевал 
 
И томной вдалеке свирелью отдавался,
 
То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался. 
 
                 Внимало все тогда 
 
           Любимцу и певцу Авроры:
 
Затихли ветерки, замолкли птичек хоры,
 
                 И прилегли стада.
 
Чуть-чуть дыша, пастух им любовался 
 
                 И только иногда,
 
       Внимая Соловью, пастушке улыбался. 
 
Скончал певец. Осел, уставясь в землю лбом: 
 
       «Изрядно,— говорит,— сказать неложно, 
 
            Тебя без скуки слушать можно;
 
                    А жаль, что незнаком 
 
                    Ты с нашим петухом;
 
            Еще б ты боле навострился,
 
       Когда бы у него немножко поучился». 
 
Услыша суд такой, мой бедный Соловей 
 
Вспорхнул и — полетел за тридевять полей.
 
 
 
Избави бог и нас от этаких судей.
 
 
ОТКУПЩИК И САПОЖНИК
 
 
Богатый Откупщик в хоромах пышных жил, 
 
                     Ел сладко, вкусно пил;
 
       По всякий день давал пиры, банкеты, 
 
              Сокровищ у него нет сметы.
 
В дому сластей и вин, чего ни пожелай:
 
              Всего с избытком, через край.
 
И словом, кажется, в его хоромах рай.
 
              Одним лишь Откупщик страдает,
 
                     Что он недосыпает.
 
       Уж божьего ль боится он суда
 
              Иль просто трусит разориться:
 
Да только все ему не крепко как-то спится.
 
              А сверх того, хоть иногда 
 
Он вздремлет на заре, так новая беда!
 
              Бог дал ему певца, соседа.
 
С ним из окна в окно жил в хижине бедняк 
 
Сапожник, но такой певун и весельчак,
 
       Что с утренней зари и до обеда,
 
С обеда до ночи без умолку поет,
 
И богачу заснуть никак он не дает.
 
              Как быть и как с соседом сладить, 
 
              Чтоб от пенья его отвадить?
 
              Велеть молчать: так власти нет; 
 
              Просил: так просьба не берет. 
 
Придумал, наконец, и за соседом шлет. 
 
                     Пришел сосед.
 
              «Приятель дорогой, здорово!» 
 
       «Челом вам бьем за ласковое слово».
 
«Ну, что, брат, каково делишки, Клим, идут?» 
 
(В ком нужда, уж того мы знаем, как зовут.) 
 
              «Делишки, барин? Да не худо!»
 
«Так от того-то ты так весел, так поешь?
 
              Ты, стало, счастливо живешь?»
 
       «На бога грех роптать, и что ж за чудо?
 
              Работою завален я всегда;
 
       Хозяйка у меня добра и молода:
 
       А с доброю женой, кто этого не знает,
 
                     Живется как-то веселей».
 
«И деньги есть?» — «Ну, нет, хоть лишних не бывает, 
 
              Зато нет лишних и затей».
 
«Итак, мой друг, ты быть богаче не желаешь?»
 
              «Я этого не говорю;
 
Хоть бога и за то, что есть, благодарю;
 
       Но сам ты, барин, знаешь,
 
       Что человек, пока живет,
 
Все хочет более! таков уж здешний свет.
 
Я чай, ведь и тебе твоих сокровищ мало.
 
И мне бы быть богатей не мешало».
 
       «Ты дело говоришь, дружок:
 
Хоть при богатстве нам есть также неприятства,
 
       Хоть говорят, что бедность не порок,
 
Но все уж коль терпеть, так лучше от богатства. 
 
       Возьми же: вот тебе рублевиков мешок:
 
       Ты мне за правду полюбился.
 
Поди: дай бог, чтоб ты с моей руки разжился.
 
Смотри, лишь промотать сих денег не моги 
 
       И к нужде их ты береги!
 
Пять сот рублей тут верным счетом.
 
              Прощай!» Сапожник мой,
 
       Схватя мешок, скорей домой 
 
              Не бегом, лётом;
 
       Примчал гостинец под полой;
 
       И той же ночи в подземелье 
 
       Зарыл мешок — и с ним свое веселье!
 
Не только песен нет, куда девался сон 
 
       (Узнал бессонницу и он!);
 
Все подозрительно, и все его тревожит:
 
       Чуть ночью кошка заскребет,
 
Ему уж кажется, что вор к нему идет —
 
Похолодеет весь, и ухо он приложит.
 
Ну, словом, жизнь пошла, хоть кинуться в реку. 
 
              Сапожник бился, бился 
 
       И наконец за ум хватился;
 
       Бежит с мешком к Откупщику
 
       И говорит: «Спасибо на приятстве, 
 
       Вот твой мешок, возьми его назад; 
 
       Я до него не знал, как худо спят. 
 
              Живи ты при своем богатстве: 
 
              А мне, за песни и за сон,
 
              Не надобен ни миллион».
 
 
КРЕСТЬЯНИН В БЕДЕ
 
 
 
                   К Крестьянину на двор 
 
           Залез осенней ночью вор;
 
           Забрался в клеть и на просторе,
 
Обшаря стены все, и пол, и потолок,
 
           Покрал бессовестно что мог;
 
И то сказать, какая совесть в воре!
 
           Ну так, что наш мужик, бедняк,
 
Богатым лег, а с голью встал такою,
 
           Хоть по миру поди с сумою;
 
Не дай бог никому проснуться худо так! 
 
           Крестьянин тужит и горюет,
 
           Родню сзывает и друзей,
 
           Соседей всех и кумовей.
 
«Нельзя ли,— говорит,— помочь беде моей?» 
 
           Тут всякий с мужиком толкует 
 
           И умный свой дает совет.
 
Кум Карпыч говорит: «Эх, свет!
 
Не надобно было тебе по миру славить,
 
                   Что столько ты богат».
 
Сват Климыч говорит: «Вперед, мой милый сват, 
 
Старайся клеть к избе гораздо ближе ставить», 
 
           «Эх, братцы, это всё не так,—
 
                      Сосед толкует Фока,—
 
           Не то беда, что клеть далёка,
 
Да надо на дворе лихих держать собак;
 
           Возьми-ка у меня щенка любого 
 
От Жучки; я бы рад соседа дорогого 
 
           От сердца наделить,
 
                      Чем их топить».
 
И словом, от родни и от друзей любезных
 
Советов тысячу надавано полезных, 
 
           Кто сколько мог,
 
А делом ни один бедняжке не помог.
 
 
 
На свете таково ж: коль в нужду попадешься, 
 
           Отведай сунуться к друзьям,
 
Начнут советовать и вкось тебе, и впрямь:
 
А чуть о помощи на деле заикнешься,
 
                     То лучший друг 
 
                     И нем и глух.