Ты - моя ошибка (СИ)

Наивная дурочка.
Если бы была красная книга для таких, я бы занес Ульяну и пометил желтым цветом. Народ должен знать героев в лицо. Одно до сих пор неясно – почему мы переспали? Девочка из красной книги должна нести невинность до последнего или умереть с ней в монастыре. Неужели сбой системы? Неужели это я сломал ее… Забавно. Мир очень забавный.
– Нам далеко ехать? – ворвалась в мои размышления Снежинка, когда я остановился на последнем светофоре. Ненавижу красный. Ненавижу ждать.
– Так не терпится? – глянул в зеркало, замечая, как она надувает губки, хмыкает, отворачивается. Недотрога блин.
– Вдруг ты не доживешь? Истечешь весь кровью, что прикажешь делать? – прозвучал ответный ход. Мне стало смешно, знала бы она, с кем храбрится.
– Рот в рот, слышала такое?
– Ты о чем-то кроме этого думать можешь?
– Сказать, что ты мертва?
Но ты жила лишь сутки.
Как много грусти в шутке
Творца!
Не знаю, зачем я вспоминаю стихи Бродского. Вообще не болею стихам, уж тем более этого автора. Просто память хорошая, могу прочесть один раз и запомнить. Ульяна молчит с минуту, а я поглядываю в зеркало на очередную смену выражения лица. Там больше нет злости, скорее задумчивость. Обычно девушки говорят, что-то вроде «ох, как круто» или другую фигню. Потом следуют комплементы, хотя я не балую дам рифмой. Но Снежинка продолжает упорно выделяться. Что с ней, черт возьми, не так?..
– Мне казалось, – произносит неожиданно Ульяна, когда я окончательно теряю надежду услышать подобие восторженной реакции. Правда, она не спешит полевать меня блеском в глазах и громкими охами.
– Что тебе казалось? – я заворачиваю в сторону новостройки, останавливаюсь напротив шлагбауму и тянусь за пластиковой картой.
– Всевышний создал бабочку мертвой, потому что дал ей такой короткий срок жизни, – говорит Снежинка. Моя рука зависает в воздухе, в горле появляется тугой камень, но я сглатываю его и наконец, оглядываюсь.
– А разве это не так?
– У Бродского странные стихи. И нет, я не считаю, что он прав. Бабочка прекрасна, она за свой короткий век может увидеть многое и ей этого будет достаточно. Она не рождается мертвой. У нее потрясающие узоры на крыльях, непохожие на других. Так и человек, он неповторим, по-своему идеален. Порой может казаться, что наша жизнь не имеет смысла, как и полет бабочки. Но это не так, далеко не так. Выучи другой стих, этим ты можешь соблазнять только дурочек!
Теперь и я молчу. Перевариваю. Ладно, отдаю должное, девчонка необычная. Она уловила больше, чем я пытался заложить. Она почувствовала, но не соотнесла. Только надолго ли? Неужели для кого-то я перестал быть закрытой книгой? Забавно.
– Намек понял, – улыбаюсь, в этот раз искренне, без высокомерия, которое мне ой как присуще. Ульяна неожиданно тоже улыбается. Всего на секунду мы будто открываем скорлупу, позволяя заметить то, что прячем под тяжелым замком.
– Приехали?
– Типа того.
18.2
В коридоре Снежинка топчется в нерешительности зайти дальше. Оглядывает с интересом шкаф с верхней одеждой, тапочки, люстру. Я не приглашаю ее, захожу на кухню и включаю чайник. Гостеприимство – не мой конек. Наверное, этому должны приучать с детства родители, но меня никто не воспитывал. Отец вечно занятой работой, уделял внимание крайне редко, и чаще это походило на нотации, упреки и взгляды, в которых читалось отвращение.
Спустя минуты две, Ульяна решает переступить порог. Она не расстегивает куртку, стоит около дверей, держа руки в карманах. В этой квартире было много девушек, многие скидывали шмотки сразу, вместе с трусами, оставляя добро на полу. Снежинка первая, кто, спустя столько времени до сих пор в верхней одежде. Она лидирует по всем позициями, я однозначно должен переспать с ней второй раз.
– Никита, – мое имя звучит столь необычно, что не сразу соображаю. Ульяна закладывает неведомую мне интонацию в каждую букву, которая содержится в пустом слове, отражаем суть мужской внутренности.
– Никита… – повторяет осторожно.
– Аптечка в ящике, – я сажусь на стул и поднимаю подбородок, намекая на ссадины. Ульяна вздыхает, но все же подходит ближе: словно крадется на носочках. У нее маленькая ступня, худенькая ножка, и сама она кажется, хрупкой: дунь – рассыплется.
 
– В каком из?
– Куртку сними, не замерзнешь, не переживай.
– А я и не переживаю, просто скажи в каком ящике или достань сам! – бурчит недовольно, поджимая губки. Затем все–таки стягивает пуховик и аккуратно кладет его на спинку стула. Я успею скользнуть по ее аппетитной заднице и осиной талии. Обтягивающие вещи однозначно идут девушкам. Вернее Ульяне.
– Напротив тебя ящик, – сообщаю, не отводя взгляд. Чувствую себя чертовым извращенцем, но кайфую. Вроде травку не курил, а плющит, настроение играет красками. Я даже забыл про отца, его водилу и скандал на этой самой кухне пару часов назад. Хорошо они убрали осколки от кружки, потому как о ней я тоже забыл.
– Оно? – Снежинка поворачивается ко мне, держит в руках пластмассовую прозрачную коробочку.
– Бинго, миссис Холмс.
– Ты всегда такой? – она подходит ближе, открывает аптечку и начинает ковыряться там, видимо пытается понять, где лежит перекись и лейкопластыри.
– Всегда. А ты?
– А что я?
– Всегда бегаешь спасать брата, который тебя ни во что не ставит? – язык несет меня, надо бы заткнуться, иначе обломлюсь с сексом. Но у меня манечка – говорю, что думаю. За это многие ненавидят.
– Он дурак, – вздыхает неожиданно Ульяна. И нет, не кидается в меня колкими фразами, защищая брата. Удивительно. – Будет больно, кричи. – Сообщает, делая шаг навстречу. Она держит бутылочку с перекисью и ватную палочку. Чуть наклоняется, от чего ее пушистый хвост падает вниз, оказываясь в зоне моего носа. Пряди вкусно пахнут – клубникой.
– Мне не бывает больно, – смотрю на нее снизу вверх, но Ульяна этого, конечно, не видит. Она подносит перекись к моей брови, капает и зачем-то дует. Такой вроде бы обычный жест, но меня пробирает. Слишком заботливо и нежно выглядит махинация. Сердце подпрыгивает, пульс частит, а она продолжает дуть. Аккуратно касается ранки, медленно подтирает сгустки крови. Черт! Даже врачи неотложки не бывают такими милыми с пациентами при смерти.
– Ринг – это опасно, ты часто бываешь там? – спрашивает будничным тоном, словно мы сто лет знакомы. Меня напрягает этот тон, этот вопрос, и то, что она стоит так близко, дует на рану.
– Жизнь вообще опасная штука, можно и с крыши упасть, и камнем по голове получить.
– Это стечение обстоятельств, а здесь намеренное попадание в цель.
– Вот как? – Ульяна заклеивает бровь пластырем и наклоняется ниже, останавливая взгляд на моих губах, я же в свою очередь на ее. Замечаю, как ее скулы покраснели, зрачки расширились, дыхание участилось. Мы думаем об одном и том же – о сексе, о поцелуях.
Снежинка подносит бутылочку, и капля перекиси попадает на мои губы. Она снова начинает дуть, непонятно для чего. Пульс у меня достигает ста сорока, в штанах становится тесно, тело изнывает в предвкушении блаженства.
Хочу ее.
Мысль стреляет в лоб. Бескомпромиссно. Разрывает вены, каждую клетку. Я обхватываю пальцами шею девчонки, резко дергаю на себя, и страстно впиваюсь в ее губы.
  
Глава 19 – Ульяна
 
Губы обжигает, пульсирует, нежно покалывает. Не сразу осознаю, что отвечаю на поцелуй. Тело обмякло, растеклось лужицей перед Никитой. На языке сладость вперемешку с кровью. Его пальцы сжимают мою шею, крепче и крепче. Его руки попадают мне под майку, так настойчиво скользя шершавыми подушечками по разгоряченной коже.
Осознание пришло позже, когда Новиков почти усадил к себе на колени. Он не скрывает желаний, и одна мысль, что меня хочет кто-то вроде него, дико заводит. Однако потом будет больно, сердце разорвётся. Я должна остановиться. Секс – не любовь, продолжения не последует. Этот парень имеет каждую, для него я очередной триумф на деревянной полке.