Революция не всерьез. Штудии по теории и истории квазиреволюционных движений

Особенно неблагоприятное впечатление это произвело на анархистов в Санкт-Петербурге, имевших до августа 1991 г. тесные контакты с «демократической оппозицией», настроенных в большинстве своем антисоциалистически и довольно лояльных вначале к новому — постсоветскому — режиму. Несмотря на все старания анархистов лишь правозащитный канал «Радио Балтика» рассказал о «деле Родионова — Кузнецова». Санкт-Петербургское радио отказалось сообщать о «деле», «демократическая газета» «Невское время» обещала напечатать материалы о «деле Родионова — Кузнецова», но обманула. В программе Санкт-Петербургского телевидения «Пари-Прогноз» из интервью с лидером петербургских анархистов П. Раушем вся информация о «деле Родионова — Кузнецова» была вырезана. В ответ анархисты начали 7 марта пикетирование Санкт-Петербургского телецентра с требованием дать в эфир информацию о «деле Родионова — Кузнецова». Пикетирование привлекло внимание общественности, о нем сообщили средства массовой информации. В результате Санкт-Петербургское телевидение в программе «Альтернатива» дала краткий сюжет о «деле Родионова — Кузнецова». [54]
В условиях непрекращающейся кампании протеста, в том числе и международной (акции в защиту А. Родионова и А. Кузнецова проходили в США, Франции, Канаде, Швеции и Польше), 24 апреля 1992 г. решением Московского городского суда А. Родионов и А. Кузнецов были освобождены из-под стражи. Суд, однако, не оправдал их, а лишь сократил срок заключения до фактически отбытого (известная советская практика). Это вызвало разочарование и возмущение анархистской массы. [55]
«Дело Родионова — Кузнецова» заметно увеличило степень неприятия анархистским сообществом нового режима в России и безусловно радикализовало настроения. Более других в процесс радикализации были втянуты анархисты, непосредственно участвовавшие в акциях в защиту А. Родионова и А. Кузнецова — в первую очередь в Москве и Санкт-Петербурге. Участники московских акций, систематически разгоняемые и избиваемые ОМОНом, стали воспринимать новый режим как «демократическую бутафорию полицейского государства». Анархисты Санкт-Петербурга испытали тяжелое потрясение, обнаружив, что их вчерашний друг и союзник «демократическая оппозиция», придя к власти, «предала» их и «переродилась». Серьезный удар «дело Родионова — Кузнецова» нанесло по крупнейшей нерадикальной анархистской организации — КАС. Участвуя в совместных акциях, рядовые члены КАС убедились, что радикальные анархисты по сути мало чем отличаются от них самих — вопреки уверениям вождей КАС, что радикальные анархисты — это «просто шпана». Более того, радикальные анархисты приняли на себя всю тяжесть репрессий в ходе кампании в защиту А. Родионова и А. Кузнецова, в то время как лидеры КАС избегали участвовать в уличных акциях — и это однозначно вызывало у рядовых членов КАС симпатии к «радикалам» и увеличивало степень недоверия к своим «вождям».
Можно смело утверждать, что «дело Родионова — Кузнецова» изменило лицо российского анархизма. Во-первых, в ходе акций в защиту Родионова и Кузнецова все анархисты окончательно осознали себя представителями внесистемной оппозиции, а во-вторых, анархисты впервые перешли к тактике самостоятельного систематического неповиновения властям и открытого сопротивления закону.
«Дело Родионова — Кузнецова» сыграло непропорциональную самой сути дела роль в радикализации анархистов в немалой степени из-за действий правоохранительных органов (милиции и ОМОНа). Милиция, к сожалению, не придумала ничего лучшего, чем систематически натравливать на пикеты анархистов местную шпану, а когда анархисты стали давать шпане отпор и приводить задержанных хулиганов в отделение милиции, тех демонстративно отпускали. [56] В результате даже умеренные анархисты стали идентифицировать неполитические правоохранительные органы (то есть не КГБ — ФСБ, к которым анархисты и ранее, разумеется, относились с неприязнью, а милицию) с уголовниками. Кроме того, милиция и ОМОН при задержании участников акций протеста в связи с «делом Родионова — Кузнецова» действовали с неоправданной жестокостью (избивали задержанных в милицейских автобусах и машинах, а затем в отделениях милиции, но когда задержанные анархисты стали отвечать насилием на насилие (в том числе и в отделениях милиции, пользуясь возникавшим иногда численным превосходством), отношение к задержанным внезапно изменилось к лучшему). [57] Это навело анархистов на мысль о действенности именно насильственных методов как «наиболее понятных» для представителей государства.
 
Следующим фактором радикализации — тоже внешним по отношению к левакам — явились провал иллюзий относительно улучшения экономической и политической ситуации в стране после распада СССР и введение «шоковой терапии».
Анархо-синдикалисты и «пролетаристы» из ОПОР искренне надеялись, что разгосударствление средств производства после падения власти КПСС выльется в передачу средств производства в руки трудовых коллективов. Тот факт, что в реальности процесс приватизации превратился в перераспределение собственности от государства в руки собственников-частников, вызвал у анархо-синдикалистов и «пролетаристов» сначала недоумение («обманули!»), а затем откровенное неприятие и возмущение. Леворадикалы начали кампанию против приватизации. [58]
Иногда эта кампания приобретала очень острые формы, как в Хабаровске, где местные анархисты в мае 1993 г., по сути, сорвали городской праздник «День приватизации», проведя агрессивную контракцию, в ходе которой участникам «Дня приватизации» были насильно всучены листовки матерного содержания, оскорблявшие Б.Н. Ельцина. [59]
В то же время проведение «шоковой терапии», последовавшие за ней разгул инфляции, углубляющийся экономический кризис и деиндустриализация нанесли серьезный удар по экономическому положению большинства леваков. Особенно сильно пострадали анархисты. Немногочисленные троцкистские группы, как правило, имели «патронов» за рубежом (РПЯ — Lutte Ouvriere, а затем — International Socialism; «Комитет за советскую секцию IV Интернационала» (позже — Социалистический рабочий союз) — «Рабочий Интернационал за восстановление IV Интернационала»; КРДМС — Интернационал «Militant» и т. д.), которые оказывали им финансовую помощь; ОПОР состоял в основном из рабочих тогда еще вполне стабильно работавших предприятий, которые исправно платили взносы, — но анархистская масса стремительно нищала.
Очевидно, здесь имело место совпадение нескольких факторов. Во-первых, анархисты были, как правило, гораздо моложе остальных леворадикалов, не зарабатывали еще самостоятельно на жизнь и зависели в материальном отношении от родителей. Когда финансовое положение родителей пошатнулось, острее всего это ощутили их дети-анархисты, так как произошло естественное перераспределение приоритетов в семейном бюджете. Во-вторых, именно анархистская среда была изначально сильнее других алкоголизована и наркотизирована (выпивка и «травка» воспринимались почти как освященные традицией анархистские доблести). В советский период анархиствующей молодежи хватало скромных финансовых средств и на спиртное (или наркотики), и на выпуск листовок. С резким уменьшением доходов пришлось выбирать что-то одно. Поскольку листовки наркотической зависимости не вызывают, выбор свершился в пользу спиртного и «травы». [60] Анархистский принцип «свободы личности» препятствовал многим анархистам в устройстве на работу «на государство» или «на частника» и фактически обрекал на паразитический образ жизни. Конфликты в семье (с родителями, а зачастую и с женами, поскольку супружеская верность в число анархистских добродетелей явно не входит) оставили многих анархистов без жилья. Само представление об анархистском сообществе как о «вольнице» влекло к анархизму людей откровенно богемного склада. Уважением к закону анархисты не отличались (многие сибирские анархисты, например, успели отбыть сроки по уголовным статьям). [61] Видимо, экономические неурядицы лишь выявили и обострили внутренние дефекты анархистского сообщества.