Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Она приехала в Соединенные Штаты к родственникам, тете и дяде, которые покинули Австрию перед аншлюсом. Став к тому времени вполне обеспеченными людьми, они взяли ее к себе в дом, предоставив ей на время статус дочери. Но с определенными оговорками: она должна была стать одной из них, жить, как они, не возвращаясь в воспоминаниях к тому, что было раньше. Но Кэрол не в силах была этого сделать.
  
Ритуальные обеды с бесконечным количеством блюд, где каждая тарелка используется для одного определенного кушанья, казались ей почти что оскорбительными. Столько бесполезной траты денег в мире, где царит нищета! С другой стороны, глупо голодать в таком изобилии.
Ей был отвратителен красногубый бородатый шиддем с его иудейской ученостью. Он казался ей паразитом, которого надо было заставить работать. Ее шокировала глупость, маскирующаяся под гордость, или то, что она считала глупостью: полное нежелание принимать новый язык и новый, возможно лучший, стиль жизни. Сознательная изоляция пугала ее, и Кэрол чувствовала, что это может привести к трагедии.
Поскольку родственники были к ней добры или хотели казаться добрыми, то она в свою очередь пыталась на них походить. Она даже была готова поверить, что они правы, а она нет. Но простого усилия и желания было недостаточно. Они обвиняли ее в отказе от веры, хотя она никогда не знала ее постулатов. Их своеобразная тирания оказалась ничуть не лучше той, от которой она сбежала в Америку, и в конце концов ей пришлось покинуть их.
Жизнь вне общины беженцев оказалась непростой. В мире, в котором она очутилась, предубеждений было ничуть не меньше. Но бывало и по-другому. Находились люди, которым не было дела до того, кем она была раньше. Они – исключение, и миссис Диллон, можно сказать, лучший пример, – она принимала ее такой, как она есть, сейчас.
Она увидела, как миссис Диллон с обычным надменным выражением лица идет между столиками. Кэрол торопливо поставила чашку и вскочила.
– Миссис Диллон, пожалуйста, присядьте. Угостить вас чаем? Или кофе? Хотите что-нибудь съесть?
– Нет, – улыбнулась Лилли, усаживая ее обратно на стул. – Я сегодня не останусь в больнице и перед уходом хочу с вами поговорить.
– Что-нибудь не так? Я все делаю, чтобы…
– Все в порядке, вы отлично работаете. Все просто прекрасно, – заверила ее Лилли. – Возьмите себе еще чаю, если хотите. Спешить некуда.
– Нет, спасибо. – Кэрол покачала головой. – Уже почти шесть, и другая сестра…
– Другой сестре я тоже плачу, – отрезала Лилли. – Она работает на меня, а не на больницу. Если не хочет посидеть лишние полчаса за дополнительную плату, может взять расчет.
Кэрол кивнула и что-то вяло пробормотала. С такой миссис Диллон она еще ни разу не сталкивалась. Лилли снова улыбнулась:
– Расслабьтесь, Кэрол. Мне нравится, как вы работаете. И сами вы мне нравитесь. Надеюсь, что и я вам тоже. Я и мой сын.
– О, вы мне очень нравитесь! Вы так хорошо ко мне относитесь.
– Почему у вас нет постоянной работы? Как так вышло, что вы работаете как вспомогательный персонал?
– Ну… – Кэрол замялась. – Почти в каждой больнице обучают собственных сестер, а я ничего не заканчивала. Потом, постоянная работа, например у врача, требует определенных навыков, которых у меня нет. Часто нужно вести бухгалтерию, уметь стенографировать…
– Понятно. Ну и сколько вы получаете за ваши дежурства? Нормально?
– Обычно я получаю немного, – серьезно сказала Кэрол. – Все зависит от того, сколько дежурств мне дадут, а обычно их по пальцам можно пересчитать. Потом, если регистрируешься как медсестра, надо платить взносы. Но все равно… мне хватает. Когда я больше узнаю и лучше буду понимать английский…
– Ну разумеется. Сколько вам лет, Кэрол?
– Двадцать семь.
– О! – удивилась Лилли. – Я бы и не подумала.
– Я ощущаю себя гораздо старше. Как будто жила вечно. Да, мне двадцать семь.
– Ну хорошо. А друг у вас есть? С кем-нибудь сложилось? Нет? – Лилли подумала, что это тоже странно. – Послушайте, у такой девушки, как вы, от ухажеров, наверное, отбою нет.
Кэрол покачала головой; она выглядела очень важной и оттого немного смешной. Она снимает меблированную комнату и не может достойным образом принять молодого человека. Ко всему прочему, у нее нет четкого графика и она должна выходить на работу, когда вызовут, а при такой ситуации невозможно что-то планировать или брать на себя какие-то обязательства.
– И еще, – краснея, закончила она, – молодые люди пытаются делать некоторые вещи. Они… часто я очень смущаюсь.
Лилли слегка кивнула, чувствуя странную нежность к этой девушке. В ней было что-то настоящее, то, что существовало в иной реальности, в светлом и честном мире. Возможно, при иных обстоятельствах Лилли тоже могла бы стать прямодушной и честной – и настоящей, как Кэрол. Но, мысленно покачала она головой, к лешему все это.
Она такая, какая есть, и Рой стал таким, какой есть. С этим ничего не поделать, даже если бы и захотелось что-то изменить, но, возможно, было еще не поздно…
– Наверное, вы удивлены, что я сую нос не в свои дела. Вот все выспрашиваю про вас, – сказала Лилли. – Дело вот в чем. Я боюсь говорить, что с сыном все будет в порядке, боюсь сглазить…
– Я уверена, что он поправится, миссис Диллон…
– Не надо! – резко сказала Лилли и постучала по деревянному столу. – Сглазите. Скажем так: когда – и если – он выйдет из больницы, мне бы хотелось, чтобы вы еще некоторое время за ним ухаживали. В смысле, у меня дома. Как вам такое предложение?
Кэрол с готовностью кивнула, глаза ее загорелись. Уже больше двух недель она работала у миссис Диллон; никогда раньше ей не приходилось так долго служить у одного человека. Вот будет здорово, если она вправду и дальше сможет работать у миссис Диллон и ее славного сына.
– Вот и отлично! – сказала Лилли. – Значит, договорились. Теперь мне нужно бежать… Вы что-то хотели?
– Я просто хотела узнать, – смутилась Кэрол. – Я думала, вдруг мистер Диллон не хочет, чтобы я работала. Он всегда очень добр, но… – Она замолчала, не зная, как выразить то, что она имела в виду, не переходя границ приличия.
Лилли озвучила ее мысль:
– Имеете в виду, что Рой злится на меня? Что бы я ни делала, он всегда сделает наоборот, просто потому, что я так делаю.
– Нет, я не то имела в виду. Вернее, не совсем это. Я хотела сказать…
– Примерно то же самое. – Лилли улыбнулась, делая вид, что ее это не заботит. – Не беспокойтесь, дорогая. Вы работаете на меня, а не на него. Я все делаю ради его блага, поэтому не страшно, если поначалу он будет немного дуться.
Кэрол кивнула, хотя у нее не было такой уверенности. Лилли поднялась со стула и стала надевать перчатки.
– Пусть это пока будет между нами, – сказала она. – Кто знает, может, Рой однажды сам попросит об этом.
– Как скажете, – пробормотала Кэрол.
Они подошли к выходу из столовой. Лилли направилась к выходу, а Кэрол поспешила в палату своего пациента.
Сестра, которую она заменяла, ушла, как только они сняли все необходимые показания и занесли в лист наблюдения. Рой лениво улыбнулся Кэрол и сказал, что она очень плохо выглядит.
– Вам надо в постель, мисс Роберг, – сказал он. – Могу потесниться.
– Нет, мне не надо! – гневно покраснела Кэрол. – И вам не надо.
– Вам точно надо. Я видел девушек, которые выглядели вот как вы сейчас. Только постель могла привести их в божеский вид.
Кэрол непроизвольно хихикнула, хотя чувствовала себя не в своей тарелке. Рой строго сказал, что не следует смеяться над такими вещами.
– Будьте паинькой, а не то никакого поцелуя на ночь. И вам будет стыдно за плохое поведение.
  
– Не будет! – Кэрол покраснела, отвернулась и хихикнула. – Перестаньте!
Через пару минут Рой перестал откалывать шуточки. Казалось, ей действительно не по себе, к тому же и сам он не чувствовал желания шутить.
Слева от кровати на металлической подставке висела капельница с кровью, похожей на сироп. Из капельницы выходила трубка, которая подсоединялась к длинной тонкой игле, торчавшей из его руки. Справа на такой же подставке висела капельница с солевым раствором, подсоединенная к вене на его правой руке. Кровь и вода поступали в него с тех пор, как он попал в больницу. Постоянно лежа на спине с вытянутыми вдоль тела руками, он почти все время страдал от боли, испытывая облегчение лишь тогда, когда его тело и руки теряли чувствительность. Иногда он с удивлением думал, стоит ли жизнь таких мучений, но мысли его были ироничны и даже саркастичны.