Растворяюсь в тебе (ЛП)

Я снова закрываю глаза. Когда я говорю, мой голос срывается.
— Черт побери.
— Что?
— Я влюблена в Тони Сопрано, и все знают, что с ним случилось в конце.
Коул притягивает меня к себе и крепко обнимает, просунув под меня руку, чтобы я оказалась в объятиях. Затем он перекидывает ногу через обе мои, и я оказываюсь полностью окружена его теплом и силой.
Прижавшись к моей шее, он вздыхает.
  
— Я мечтаю о твоем запахе, — шепчет он. — Хотел бы я воспроизвести его, поедая одеколон и цветы, как тот идиот Флорентино.
Я поднимаю голову и смотрю на него, приподняв брови. Он закатывает глаза.
— Да, я читал «Любовь во время холеры». Эмери сказала, что это твоя любимая книга. Но должен сказать тебе, детка, я никогда в жизни не читал такого депрессивного дерьма. Когда закончил, мне уже нужен был рецепт на ксанакс.
— Ты говорил обо мне с Эмери?
Вместо ответа он кривится.
— Когда?
Коул нехотя признает: — В тот день, когда ты стала моей помощницей.
— После того, как я сказала тебе, что это она направила меня на работу?
— Да. Но не сердись на нее, она не ответила ни на один из десяти тысяч моих вопросов о тебе, кроме того, какая у тебя любимая книга. Она сказала, что вместо этого я должен поговорить с тобой.
— Это удивительное предложение, учитывая, что разговоры — твое самое нелюбимое занятие.
— Не самое любимое.
— Нет? А что тогда?
Он отвечает совершенно беззаботно.
— Выводить пятна крови с белого коврового покрытия.
Когда я в ужасе молча смотрю на него, он усмехается.
— Я шучу.
— Я сейчас не в настроении для черного юмора, Коул. Пожалей меня.
Он укладывает мою голову себе на плечо и целует мои волосы.
— Боже, как хорошо.
Я снова закрываю глаза, кладу руку на центр его груди и считаю удары его сердца, пока не дохожу до шестидесяти. Затем вздыхаю и прижимаюсь к нему поближе, надеясь, что этот человек, которым я так очарована, однажды не станет объектом документального фильма о настоящем преступлении.
Коул гладит меня по спине и волосам, время от времени останавливаясь, чтобы поцеловать меня в щеку или лоб. Он такой нежный и милый, что почти невозможно примирить эту его сторону с другой, о существовании которой я знаю.
С той стороной, где живут все его монстры.
Спустя долгое время он спрашивает: — Ты в порядке?
— Да. А это значит, что меня, вероятно, следует заключить в тюрьму.
Он знает, что я имею в виду.
— Ты не опасна для общества, только потому что можешь принять темноту легче, чем другие люди.
— Не знаю, правильное ли слово «принять». Скорее, принять с распростертыми объятиями.
— У тебя не было угрызений совести из-за других.
— Нет, но Боб мне немного ближе, чем другие. И я не мучаюсь угрызениями совести из-за него. Я рада, что он уехал.
Через мгновение я добавляю: — Спасибо.
— Не за что. Если у тебя есть другие, о ком нужно позаботиться, составьте мне список.
— О Боже! Или подождите, это тоже был черный юмор?
— Нет. Ты можешь буквально составить мне список.
Я стону.
— Я притворюсь, что не слышала этого.
— Ты не можешь знать наверняка. Наличие такого человека, как я, может быть очень полезным.
— Пожалуйста, прекрати говорить.
— Хорошо. — Наступает небольшая пауза, затем Коул говорит: — Как же я буду отвечать на вопросы, если не могу говорить?
— Знаешь что? Мне плевать, что ты больше и сильнее меня и умеешь выводить кровь с белого ковра. Если ты не заткнешься хоть на минуту, я надеру тебе задницу.
Коул перекатывается на меня и смеется мне в шею. Потом отрывается, чтобы глотнуть воздуха, и глубоко целует меня, вдавливая в матрас и издавая тихий довольный стон.
— Шэй?
— Что?
— Скажи, что ты моя.
Вглядываясь в глубину его прекрасных синих глаз, понимаю, что какие бы странные силы ни свели нас вместе, они же делают сопротивление бесполезным. Связь, которую мы разделили в ту первую ночь, не ослабла со временем, а стала только сильнее.
Поэтому я оставляю все сомнения и полностью сдаюсь.
— Я твоя. Я принадлежу тебе, Коул МакКорд, несмотря ни на что.
Он закрывает глаза. А когда снова открывает их, они горят новым, более темным огнем.
— Хорошо, детка. Потому что ты предложила этому монстру дом, и он принял твое приглашение.
Коул снова целует меня, затем переворачивается на спину и устраивает меня на своем теле так, как ему нравится, обхватывая мою голову своей большой рукой, когда я опускаю ее ему на плечо.
Он глубоко вдыхает и порывисто выдыхает, а затем начинает говорить низким, лишенным эмоций голосом.
— В Японии людей, которые пропадают без вести, называют джоухацу. В буквальном переводе это слово означает «испарившийся». Как и люди во всем мире, они исчезают по разным причинам, но многие из джоухацу в Японии делают это специально с помощью компаний, называемых «yonige-ya».
— Что это значит?
— Ночные перевозчики. Они специализируются на том, чтобы помогать людям исчезать.
Уже очарованная, я спокойно жду продолжения, пока он рассеянно гладит мои волосы.
— Впервые эта идея пришла мне в голову, когда я учился в школе-интернате в Лондоне в подростковом возрасте. Там у меня была подруга по имени Киёко, чья семья была богатой, как и моя. Но у одного из ее дядей были проблемы с азартными играми, и он влез в большие долги. Он занял деньги у якудза, чтобы попытаться расплатиться с ними, но не смог выплатить долг. А если ты не расплатишься с якудза, то не сможешь больше дышать.
— Я так понимаю, это организованная преступность вроде мафии?
— Да. Дядя Киёко нанял ночного перевозчика, чтобы тот помог ему исчезнуть. Больше о нем ничего не было слышно. Единственная причина, по которой семья узнала, что с ним случилось, — это то, что он оставил матери записку. Но после этого они никогда не говорили о нем. Как и самоубийство, превращение в джоухацу — запретная тема в их культуре. Когда это происходит, все ведут себя так, будто этого не было. Ты исчезаешь, и никто никогда больше о тебе не вспоминает.
Я лежу в его объятиях и думаю об этом. Навсегда исчезнуть без следа. Начать все сначала в новом месте, где тебя никто не знает, и твое прошлое не может за тобой угнаться.
Я не могу решить, прекрасно это или удручающе.
— В школе-интернате мы с Киёко стали близкими друзьями. После окончания школы мы вместе поступили в Оксфорд.
— Ты учился в Оксфорде?
— Да. Не стоит так впечатляться.
— Почему бы и нет? Это действительно впечатляет.
— В университете не учат думать. Там учат только подчиняться и сдавать тесты. Я бы хотел вообще его пропустить, но мой отец неравнодушен к высшему образованию. Он сам не учился в колледже, поэтому позаботился о том, чтобы его трое сыновей учились. Кстати, именно в Оксфорде я познакомился с Акселем. Сначала я его ненавидел. Думал, что он снобистский качок. Стрельба из лука, бокс, крикет, фехтование — он занимался всем этим. Оказалось, что он так усердно занимался легкой атлетикой только для того, чтобы досадить своему отцу, члену британского пэрства, который хотел, чтобы у сына была юридическая практика, как у него. Как только я узнал об этом, мы стали лучшими друзьями.
  
Коул усмехается.
— Ничто так не сближает людей, как совместные семейные разборки. В общем, после Оксфорда Киёко переехала в Ванкувер, а я вернулся в Лос-Анджелес. Аксель решил, что Англия ему надоела, подал документы на гражданство США и переехал в Вирджинию, чтобы поступить в Академию ФБР.
Коул делает паузу. Он снова выдыхает. Затем говорит: — Мы с Киёко на какое-то время потеряли связь. Пока не убили ее дочь.
Мое сердцебиение учащается. Я шепчу: — О нет.