Растворяюсь в тебе (ЛП)

— Да. Это очень плохо. Но еще хуже то, что убийцей был родной отец девочки.
— О Боже. Как ужасно. Что случилось?
Его голос понижается, но в нем появляется ненависть.
— Киёко была изнасилована. Забеременела. Но она хотела стать матерью и знала, что ребенок не виноват в обстоятельствах. Поэтому решила родить его и никогда не говорить ему о том, как он был зачат. Прошло два года, и насильник Киёко вышел из тюрьмы.
  
Я ахнула.
— Два года? И это все?
— Это больше, чем получают большинство насильников. В Канаде нет минимального срока за преступления, связанные с сексуальным насилием. И вот этот больной каким-то образом узнал, что Киёко родила его ребенка. И решил, что этот ребенок принадлежит ему. Он выследил домашний адрес Киёко.
Коул долго молчит. Я не решаюсь заговорить. Чувствую, как ему тяжело.
Наконец он говорит грубым голосом: — Он снова напал на нее. Изнасиловал ее и избил почти до смерти. Потом он забрал дочь. — Коул делает прерывистый вдох. — Я не буду рассказывать тебе, что он с ней сделал, но ее маленькое тело нашли завернутым в полиэтиленовый пакет и засунутым в мусорный бак в мужском туалете в Стэнли-парке.
Я в таком ужасе, что не могу дышать. Лежу неподвижно с колотящимся сердцем и открытым ртом, в глазах стоят слезы.
Под моей ладонью сердце Коула бьется так же сильно, как и мое.
— Когда я узнал, что случилось, я прилетел к ней. То, в каком она была состоянии... никто не должен пройти через то, через что прошла Киёко. Она так и не оправилась. Физически она выздоровела, но душевно ей было сложнее. Мы стали очень близки. Я переехал туда и оставался с ней, пока она снова не смогла функционировать. За это время я влюбился в нее. И решил, что человек, который причинил ей боль и забрал у нее ребенка, больше никогда не сможет причинить боль никому.
Я прямо плачу. Не могу остановиться. Слезы текут по моим щекам. Я не пытаюсь их вытереть, потому что знаю, что их будет еще больше.
— Я нашел его. И убил. Я позаботился о том, чтобы это заняло много времени. А когда все закончилось, и я рассказал об этом Киёко, она не сказала ни слова. Она просто поцеловала мои ушибленные руки и обняла меня. Мы больше никогда не говорили об этом. Но в ту ночь я поклялся, что сделаю все возможное, чтобы ни одна женщина не прошла через то, через что прошла она. Я поклялся, что использую свои деньги и власть во имя чего-то большего, чем мои собственные эгоистичные потребности. Я буду использовать их, чтобы помочь беспомощным. Таким женщинам, как Киёко и ее дочь, которых не смогла спасти система.
Я всхлипываю и разражаюсь новыми слезами.
Коул крепко обнимает меня и молча держит, пока я плачу у него на плече.
Через некоторое время, когда я уже успокоилась, он кончиками пальцев вытирает мои слезы и нежно целует меня.
— Мне очень жаль.
— Не надо! Мне жаль тебя! Коул, то, что вы с ней пережили вместе... я даже представить себе не могу.
Когда он снова заговаривает, его голос звучит устало.
— То, как мы начали, то, что я сделал... это не было основой для хороших отношений. Я не был ее рыцарем в сияющих доспехах. Я был постоянным напоминанием о том, что она потеряла. Я вернулся в Лос-Анджелес, чтобы работать в фирме, но мы виделись так часто, как только могли. Выходные, праздники, что угодно. Но время от времени я замечал, что Киёко смотрит на меня так, будто ей противен мой вид. Как будто ее тошнит от меня. Она отрицала это, но я знал, что она видит, когда смотрит на мое лицо. Я был связующим звеном с уродством в ее прошлом. Я не приносил ей пользы, а только причинял ей еще большую боль. Поэтому покончил с этим.
Я вспоминаю, как он сидел один в той кабинке в тот вечер, когда мы встретились в баре отеля в Беверли-Хиллз. Я вспоминаю его мрачное выражение лица, атмосферу страдания и ненавижу себя за то, что была так беспечна, когда садилась за стол.
«Ты похож на самое большое сожаление многих женщин», — сказала я ему.
Как он мог простить меня?
Я начинаю извиняться, но он мягко отталкивает меня.
— Тебе никогда не нужно просить прощения за что-либо, Шэй. Я знаю, где твое сердце. Я знаю, что все хорошо. Ты единственный человек в мире, которому я мог бы рассказать эту историю и который не осудил бы меня за то, что я сделал. Так что спасибо тебе за то, что ты была моим безопасным пространством. С того самого дня, как мы встретились, ты проявляешь ко мне больше снисходительности, чем я заслуживаю.
У меня болит сердце. Оно болит так сильно, что кажется, будто оно сейчас разорвется и убьет меня.
— Где сейчас Киёко?
— Все еще в Ванкувере.
— А Аксель здесь.
— Он окончил академию и некоторое время работал в ФБР, но он не из тех, кому нравится выполнять чужие приказы. Поэтому он позвонил мне, и мы решили работать вместе. Мы создали свою собственную группировку, занимающуюся ночными перевозками. С моими деньгами, его подготовкой и связями мы можем многого добиться.
— Ты сказал, что он твой персональный шоппер.
Коул усмехается.
— И, если бы он это знал, он бы меня убил.
Я пытаюсь собрать все воедино, но упускаю детали.
— Итак, эти ночные перевозки. Как ты находишь людей, которым нужно исчезнуть?
— В основном из женских приютов. У меня есть знакомые, которые докладывают мне. Я не могу помочь всем, кто подвергся насилию, но женщины с детьми в приоритете. Они получают новую личность и новое место жительства.
— Значит, ты заботишься об их обидчиках. Так же, как ты поступил с Диланом.
— О большинстве из них. Иногда женщины не хотят, чтобы их обидчик умер. Если она предпочитает, то позволяю ей посмотреть, как я избиваю его до полусмерти, а затем заставляю перевести все свои деньги и недвижимость на счета, которые мы уже открыли на ее имя. Обычно это происходит только в том случае, если он богат.
— Но что, если он отомстит? Что, если он решит не отпускать ее и найдет потом?
Его голос становится мрачным.
— Я убеждаюсь, что он понимает, что это невозможно.
Я думаю обо всем, что Коул мне рассказал, пытаясь представить, через что ему пришлось пройти и какой была его жизнь.
Но не могу себе этого представить.
Одиночество. Сердечная боль. Опасность...
Особенно опасность.
Встревоженная, я сижу и смотрю на него.
— Тебя поймают.
— Нет.
— Да, поймают, — настаиваю я, начиная паниковать. — Если ты будешь делать это регулярно, то никак не сможешь избежать этого!
— Начальник полиции — близкий друг семьи.
Я тупо смотрю на него, пока не понимаю, о чем он говорит.
— То есть он знает?
Коул кивает.
— Его пятнадцатилетняя дочь была убита своим парнем. Он любил с ней грубо обращаться. Шлепал ее. Однажды ночью он зашел слишком далеко и свернул ей шею. Но поскольку он был несовершеннолетним, без судимостей, и у него был очень хороший адвокат, он не стал отбывать срок. Получил условный срок и общественные работы. И неважно, кем был ее отец, парень все равно вышел на свободу.
Я смотрю на него с ужасом.
Глядя мне в глаза, Коул бормочет: — В этом мире нет справедливости для добрых людей. Только зло получает то, что хочет.
— Это невероятно удручающе.
— Именно поэтому была создана религия. Без загробной жизни, на которую можно надеяться, большинство из нас сдались бы и перерезали себе вены.
Я вздыхаю.
— Мне нужен еще один бокал вина.
Коул изучает меня, его лицо мрачно.
— Теперь ты понимаешь, почему я сказал, что я не завожу отношений? Почему я не подпускаю людей близко?
Когда я киваю, он говорит: — Если мы сделаем это, Шэй, если мы посвятим себя друг другу, ты должна мне кое-что пообещать.
  
— Что?
— Если ты когда-нибудь начнешь меня ненавидеть, то уйдешь. Потому что я уже знаю, что не смогу уйти от тебя. Я уже знаю, что недостаточно силен. Эта наша связь... это все, чего я когда-либо хотел, и все, чего, как я знаю, я не заслуживаю. Поэтому я буду держаться за нее так, будто от этого зависит моя жизнь. Я буду держаться, даже если нужно будет отпустить. Тебе придется стать тем, кто положит этому конец, если до этого дойдет. Пообещай мне, что сделаешь это.