Прикосновение смерти (ЛП)

— Три дня в неделю. Мне все равно, какие дни ты выберешь, главное, чтобы ты не путалась у меня под ногами, пока я работаю.
Я снова оглядываю комнату, задаваясь вопросом, чем этот человек на самом деле зарабатывает на жизнь. Никто не упоминал об этом, но, судя по размерам этой собственности, он неплохо устроился.
— Чем это ты занимаешься?
Он издает еще одно ворчание.
— Исследую. Теперь, сколько тебе нужно заработать?
  
— О. — Я не была готов к прямому вопросу. Когда доктор Грегориан нанял меня в кабинет хиропрактики в Лос-Анджелесе, они установили мне зарплату, не задавая вопросов. — Я не уверена, какова стандартная стоимость уборки.
— Это был не мой вопрос, — бормочет он, прежде чем допить оставшуюся жидкость и чуть ли не со стуком поставить стакан на кофейный столик. — Сколько тебе нужно заработать?
Почему я не подготовилась к этому? Я не знаю, проявляет ли он терпение или слишком опустошен, чтобы беспокоиться, но он не давит на меня, пока я подсчитываю затраты в уме. Это большая собственность и к тому же грязная, так что я предполагаю, что дни будут долгими. Но мне много не нужно, а в этом городе все достаточно дешево. Но в основном я не хочу брать со старика больше, чем нужно.
— Эм, семьдесят пять долларов за уборку?
— Шестьсот баксов в неделю, — отвечает он без колебаний.
— Но это…
— Убирай, что хочешь, ходи, куда тебе нужно, но не трогай эти чертовы бумаги. Он смотрит мне прямо в глаза, его короткий указательный палец направлен для пущей выразительности, а голос острый, как нож. — Не прикасайся ни к одному листу бумаги в этом доме. Ты понимаешь?
Я сомневаюсь, что выражение моего лица сильно помогает скрыть замешательство, которое я испытываю от странных инструкций, но я киваю. Когда его старческие глаза сужаются в ответ, я добавляю:
— Хорошо. Я не притронусь ни к каким бумагам. Но мистер Блэквуд…
Он не дожидается, пока я закончу, прежде чем подняться с дивана и направиться на кухню.
— Мистер Блэквуд, — повторяю я. — Ваше предложение. Это двести долларов в день, только за уборку.
— Я умею считать, — невнятно произносит он с другой стороны стены. — Я составлю соглашение, которое ты должна подписать к концу дня. В противном случае, начиная с сегодняшнего дня, ты работаешь круглосуточно.
Сейчас? Моя спина затекла, руки обхватывают колени, а пальцы беспокойно барабанят. Я не должна быть на взводе, я не тревожный человек. Но меня никогда раньше не нанимали для работы по дому, и тот факт, что он предлагает новичку вроде меня более чем вдвое больше того, что, я совершенно уверена, он должен платить, заставляет меня чувствовать себя неловко. И что случилось с этими долбаными бумагами? Они на диванах, кофейном столике, а некоторые даже на ковре. Я даже замечаю несколько белых листов, скомканных на пыльной книжной полке в другом конце комнаты.
— Я сказал сейчас, — рявкает он, появляясь в поле зрения с новой бутылкой виски в руке, и я вскакиваю на ноги.
— Да, сэр, — бормочу я себе под нос. По крайней мере, у нас отличное начало. — О, и средства для уборки…
— Никто не собирается держать тебя за руку, дитя. Ты делаешь свою работу, чтобы я мог делать свою.
Только шесть часов спустя, когда мою шею сводит судорогой, а руки покрываются волдырями, я понимаю, насколько искренне он имел в виду эти два простых предложения.
Я сама по себе.
ГЛАВА 9
Мне потребовалось не так много времени, как я ожидала, чтобы выяснить, в каком шкафу хранятся чистящие средства. У мистера Блэквуда не было никаких проблем с игнорированием меня, пока я работала рядом с ним. Большую часть дня он провел в гостиной, в одну минуту уткнувшись с головой в книги, а в следующую — что-то строча в старых блокнотах. Я чувствовала себя незваным гостем, шныряющим по чужому дому, ходящим по яичной скорлупе и переходящим из комнаты в комнату.
Дом Блэквуда странно завораживает. Он двухэтажный, с пятью спальнями, расположенными на втором этаже, но большая часть помещения выглядит совершенно нетронутой. Три спальни даже не обставлены, здесь нет ничего, кроме грубых серых ковров, затянутых паутиной шкафов и окон, которые выглядят так, словно в них никогда не убирали. Но к тому времени, когда я закончила с ними, они выглядели готовыми к показу на дне открытых дверей.
Однако больше всего меня поразило то, что я не заметила в доме ни одной фотографии. И я искала. Никаких признаков истории или семьи этого человека обнаружено не было.
Дома у нас с бабушкой повсюду были фотографии в рамках — они стояли на книжных полках, висели на стенах, украшали комоды и тумбочки, украшали прихожие. Я никогда не встречалась со своей матерью, Тэлли, но именно эти фотографии позволили мне увидеть, как она танцует подростком в нашей гостиной, застенчиво улыбается в камеру в своей синей школьной выпускной шапочке и платье, обхватывает тонкими руками беременный животик и с блеском в карих глазах говорит мне, что она любит меня.
Это были те глаза, к которым я прибежала в слезах, когда Фрэнки Столлер солгал и сказал всем в школе, что я позволила ему полапать меня под трибунами, и это были те глаза, перед которыми я хвасталась, что на следующий день ударила Фрэнки Столлера. Фотографии, может быть, и не настоящие, но в них все равно было достаточно правды, чтобы поддержать меня, когда я была на грани падения.
Теперь, когда я открываю шкаф в гостиной и возвращаю на место последние чистящие средства мистера Блэквуда, я ловлю себя на том, что разглядываю его с еще большим любопытством, чем вчера, когда впервые встретила его.
Он склонился над кофейным столиком с ножницами, аккуратно разрезая газетную статью, и я не могу не заметить, каким хрупким он выглядит, когда не хрюкает, не пьет и не лает. Его кости тонкие, выступающие по краям тела.
Я не знала, что это возможно, но он не сделал ни единого глотка спиртного за шесть часов — с тех пор, как погрузился в то, на чем был так сосредоточен.
Я закрываю дверцу шкафа с большей силой, чем необходимо, надеясь, что это привлечет его внимание. Конечно, это не так. Он даже не заговорил, чтобы ознакомиться с новым контрактом, который напечатал для меня больше часа назад. Вместо этого он с ворчанием отложил бумаги на угол стола и вернулся к своим исследованиям, пока я все это читала и расписывалась у пунктирной линии. В то время я не возражала против этого, но теперь, когда моя работа на сегодня закончена, я не знаю, должна ли я объявить, что ухожу, или он предпочел бы, чтобы его не прерывали. В конце концов, я решаюсь на последнее и на цыпочках подкрадываюсь к входной двери, приоткрывая ее с осторожностью матери, старающейся не разбудить своего спящего новорожденного.
Он не поднимает глаз, пока я не закрываю ее за собой, и я не говорю ни слова.
В ту секунду, когда я выхожу из-под укрытия его крыльца, на меня обрушивается проливной дождь. Это сильно и подло, и я проклинаю себя за то, что надела такую неподходящую толстовку. Ни куртки, ни зонтика.
Так что я бросилась бежать по грязи.
Когда я прохожу под знакомым рядом деревьев, часть меня задается вопросом, увижу ли я его снова. Почувствую его тепло, услышу его голос. Но это та же часть меня, которая не знает, хочу ли я вообще его видеть или нет. Действительно, насколько великим предзнаменованием может быть, если Смерть решит следовать за тобой повсюду?
  
Мои бедра горят, но волосы и одежда промокли насквозь, поэтому я набираю темп. В такие моменты я хотел бы быть бегуном, как Джейми. Однажды мы вместе пробежали 5 км, один из тех забегов, направленных на повышение осведомленности о раке молочной железы. Она пересекла финишную черту с высоко поднятой головой, наполовину сияющая богиня, наполовину модель в купальнике, когда вылила легкую струйку воды на волосы, чтобы они остыли. Я пересекла финишную черту с красной кожей, покрытой пятнами, с дрожащими коленями и сотрясающимися в конвульсиях легкими, сметая людей с моего чертова пути, как бульдозер, чтобы я могла спокойно рухнуть на ближайшую скамейку.