Истинная для Ворона (СИ)

— А почему нет?
— Я не человек, — слова вылетают резко, врезаются в меня испуганными птицами, а Ши сцепляет пальцы в замок и опускает голову, чтобы не смотреть мне в глаза.
— Ты вытащила с планеты одного самоуверенного идиота и слепую девочку, — ставлю перед ней стакан и думаю, что не стоит налегать на вино, но сумрачный взгляд из-под сведенных бровей и дрожащий острый подбородок говорят яснее любых слов. И если она решит, что сегодня отпустит мертвых, поддастся скорби и расставит все точки над утраченным прошлым, то я сделаю что угодно, чтобы этот путь облегчить. — Не должна была, но вытащила.
— Это стоило мне дома и звания.
В голосе — ни капли злости или разочарования, только сухой вывод.
— Сожалеешь?
Серые глаза обжигают, бьют по нервам раскаленной плетью.
— Нет. — Золотистая жидкость касается губ, и Ши делает жадный глоток. — Никогда.
— Тогда ты точно человечнее многих моих знакомых.
— Это лишь слова, — она раздраженно отмахивается. — Посмотри вокруг. На все этих людей. Они смеются, играют, шутят, ругаются. Ведут себя свободно, — Ши наклоняется ко мне, и нос щекочет умопомрачительный аромат ягод и вина. — Думаешь, они вели бы себя так, зная, что рядом сидит такое отродье?
— Кто внушил тебе эту несусветную чушь?
— Даже не знаю, — вызывающая улыбка настолько сильно меняет ее лицо, что я чуть не давлюсь своим напитком. — Как насчет детства, проведенного в трущобах? Где тебя могли закопать заживо просто для развлечения. Или трахнуть в уголке, жестко, разрывая внутренности, а ты даже не мог пожаловаться, потому что уже утром кормил бы крыс в канаве.
— Здесь совсем другие законы.
— Эти законы не вернут мне крылья, — Ши со звоном ставит пустой стакан на стол. — Они не сотрут шрамы с моей спины и рук. Ты не подумай, я не цепляюсь за жалость к себе. Я готова принять новый мир, но не распахну ему объятья — вот так сразу. Кому, как не тебе, это понять, вольный?
— Хочешь интересную новость?
Она недоверчиво косится на меня и подталкивает стакан к бутылке. В моей крови уже плещется сладкий дурман и жар — и я не отказываю.
— Бардо попросил Фэда об услуге, и тот не отказал. Разузнал, как прошло собрание Совета.
Ши вся обращается в слух и даже невольно касается моей руки, отчего по коже бегут мурашки.
— Бурю вышибли с треском.
Она удивленно моргает, пытаясь осмыслить услышанное. Откидывается на спинку кресла и давится смехом, будто я только что рассказал лучшую в мире шутку.
— Ох, Саджа, вот это фокус! — выдыхает Ши, утирая выступившие слезы. — Как же так?!
— Да все просто! Как Бардо и говорил, Буря — ничтожество без планеты, реальной силы и власти. Он — беженец, лишившийся всего. Не видать ему место в Совете. Осталось только поместье, деньги его отца и… все на этом. Может быть, кто-то захочет его попользовать в личных целях, пообещав выгоду, но сомневаюсь.
— Он будет мстить, — тянет Ши. — Буря злопамятен.
— Да за что?
Она пожимает плечами и подпирает подбородок кулаком.
— За все. За то, что оказался здесь, за то, что брошен. Буре не нужны конкретные причины — только объект для мести.
— Он к тебе не прикоснется, — заявляю уверенно, а губы Ши изгибаются в слабой улыбке.
Да! Улыбайся. Открывайся мне. Я хочу видеть все, что ты можешь показать.
Это странная жажда. Старый голод по живому общению, будто я сто лет ни с кем не разговаривал, а тут — дорвался.
— Я могу о себе позаботиться, Герант.
Глоток. Запах сладости и горечи только усиливается, отчего ворон внутри все беспокойнее, неуправляемее — я едва могу держать его в узде.
Фэд прав. Пока на девчонке нет моей метки, она — ничейная. Значит, я все еще не выполнил волю своего зверя и могу вступить с ним в конфликт в любой момент.
Я не могу ее принудить. Это просто неправильно. Безумно.
Бесчеловечно.
Будь моя воля — я бы дал Ши столько времени, сколько она захочет. Позволил разобраться в себе, взял бы эту крепость лаской.
Ворон кричит, а у меня закладывает уши, каждый нерв натянут до предела, вибрирует, звенит, как струна. Дергаю плечом и на мгновение прикрываю глаза, пытаюсь восстановить сбившееся дыхание. В крови уже достаточно губительного дурмана, но я сопротивляюсь из последних сил.
 
А Ши поднимает стакан и салютует куда-то в потолок.
— Подари Северу новый свет, Справедливая Саджа.
Просьба о перерождении души. Древняя, как небо над головой. Девчонка улыбается широко и свободно, стряхивая с себя шелуху прошлого, а меня пронзает укол бессмысленной ревности.
Просила бы она за меня? Вспомнила бы обо мне, не вернись я с поля боя?
Мрачные мысли быстро выветриваются, когда я слышу ее смех, а из Ши, как из сундучка с сокровищами, сыплются истории о доме: о прислуге, о дозорах, о праздниках изобилия, о храме Саджи, садах Севера, о весеннем цветении, зимних метелях, бесконечных лесах.
О том времени, когда она только училась держать клинок в руках, как иногда плакала от бессилия, как снова и снова доказывала свои способности и как Север устроил ей праздник в день рождения. Настоящий, самый лучший. Первый за столько прожитых лет.
— Пусть ты родишься сегодня заново, — говорит Ши, заливаясь румянцем от выпитого вина.
Прекрасная. До одури безупречная.
Я не произношу ни слова. Впитываю, втягиваю всю ее, пропитываюсь ее запахом, сохраняю в памяти крупицы воспоминаний.
Она открывает мне и страхи. И ужасы бесконечной войны, противостояния людей со всеми, кто был на них не похож. Говорит о набегах камкери, о матери, не выдержавшей гнета.
— Она предпочла уйти. Добровольно, — Ши ведет плечом и делает новый глоток. — Мне было десять. И если с ней было тяжело, то без нее — совсем невыносимо.
Украдкой смахивает слезы, закусывает губу. Плачет тихо, без единого всхлипа, а я стираю пальцами слезы с ее щек и не обращаю внимания на взгляды окружающих.
Иногда выплакаться — лучшее из лекарств.
Когда мы выходим из «Голубятни» — уже глубокая ночь. Ши хоть и пытается держаться уверенно, но все равно опирается на протянутую руку, потому что собственное тело подводит.
Она напевает какую-то детскую песенку всю дорогу до гостиницы, даже в вагоне монорельса. А возле стойки регистрации останавливается и смотрит на меня как-то странно, будто впервые видит. В расширенных зрачках — огонь и мрак, просто сумасшедшая смесь.
— Мне с Эльзой нужно поговорить, — отводит взгляд и нервно теребит рукав рубашки. — Не жди, я до комнаты сама дойду.
— Уверена?
Она подходит вплотную, становится на цыпочки и касается губами моей щеки.
Меня натурально потряхивает от жажды сжать Ши в объятьях и утащить к себе, запереться, отключить связь и не выпускать из койки несколько дней. Желание настолько сильное, что приходится сжать руки в кулаки и не дышать, пока она так близко.
— Уверена. Все будет хорошо.
Будто себя пытается убедить.
Отступаю назад, отворачиваюсь, позволяю ей ускользнуть, испариться, и уношу с собой только аромат шалфея.
***
Упираюсь лбом в стенку душевой кабинки — не замечаю ни холодной воды, ни настырных капель, то и дело попадающих в глаза. Хочу успокоиться, вытряхнуть из себя дикий огонь, пустивший глубокие корни в тело.
Возбужден настолько, что хоть гвозди заколачивай. Стоит только прикрыть глаза — как перед глазами ее лицо, улыбка, каждый изгиб. У меня прекрасная фантазия, я знаю, какая она под всеми этими тряпками.
Каждое прикосновение — мука. Нестерпимая, убийственная, яростная. Сорваться бы с места, пойти в комнату Ши и смять все барьеры.
Ты должен быть терпелив. Нежен! Разве не об этом тебе Бардо говорил?
 
Сигнал вызова прорезает загустевший воздух, вышибает меня из размышлений. Тянусь к полотенцу и оборачиваю вокруг бедер, кляну всех на свете за то, что шляются по коридорам ночами, и уже готов навалять незваному гостю, когда рука касается панели замка.