На золотом крыльце 4 (СИ)

— Чего орешь, Афанасий? В сотники выбился — думаешь, тебе все теперь дозволено? — спросил он. — Дык щас по кумполу тебе дам, дубина стоеросовая!
Как только он заговорил, фамильное сходство стало очевидным. Судя по всему, Архип был старшим братом Афанасия!
— Да ладно, че ты… Тут вот ребята — хоть и табашники, а люди приличные, спрашивают про какого-то рыжего мужика, что у нас тут, якобы, приключался, лет двадцать назад… — поскреб бороду стражник. — Волшебник, с мечом.
  
— Дык! — сказал Архип. — Я его помню. Я ж тогда уже тут работал. Он хорошо кушать не умел, все время торопился! Придет, возьмет, скажем, оленину в брусничном соусе, и лопает ее так, будто это репа пареная: ам-ам-ам, встал и пошел! Торопыга такой, суетливый! Вот на тебя чем-то похож! Глазами! Родственники, что ли?
Мы с Элей переглянулись. Похоже, отрицание отрицания сработало не только на меня! Или, может быть, если узнавание не имело в виду какие-то конкретные пересечения с социальным статусом и происхождением — то никакого блока не стояло?
— Родственник, — кивнул я. — Мы ночевали на Конской Голове, там одна таинственная личность рассказала, что он примерно в этих краях лешего сжег вместе с его делянкой. А я с детства с ним не виделся… Федор его зовут, может, слышали?
Тут уже и Афанасий спохватился:
— Был! Был Федор, точно… Молодой, но ученый! Теперь и я вспомнил! Из самой Александровской Слободы, столичный человек и вправду — волшебник! И меч у него был! Мне тогда только-только двадцать стукнуло, но в страже я уже состоял, мы по всему Гремучему на упырей охотились, как раз по наводке того самого Федора, рыжего! А, Архип? Помнишь? Весь поселок перевернули!
— Как не помнить? Я ж сразу сказал — заходил сюда такой! — возвел очи горе Архип, видимо, сетуя на бестолкового младшего брата. — Баламут он был, ваш Федя этот! Но воин крепкий. Треть Гремучего сгорело, пока этих гадов из подвалов выковыряли. Если б не эльфы — конец бы нам пришел. Ну, и если б не Федор, понятно… Представь: у нас — упыри! Он тогда злющий был, все какого-то Карлайла поминал! Странное имя, да? Я как щас помню — носится, мечом размахивает и орет: «Карлайл, зесан офэ битч!» Или что-то вроде того. Наверное, проклинал его, но мне такое проклятье неизвестно.
— Проклинал Карлайла? — удивился я. — Авалонец какой-то, что ли?
— Дык леший его знает… А нет, леший не знает — его ж этот Федор спалил. Из-за девки какой-то, как раз за пару лет до того, как в Гремучем пожар случился… Любил твой родственник огонь. И жечь своих врагов любил. Я б сказал, что он пиромант, но он не пиромант, — ухмыльнулся повар. — Потому что это я — пиромант! Я в этом разбираюсь.
Он щелкнул пальцами, и в ладони его заплясало пламя.
— Так это вы на острове мерзлявцев жарили? — догадалась Эля.
— Дык дело-то привычное, — хохотнул Архип. — Жарить-то! Стал бы я вам тут все это рассказывать, если б не видел, как вы их там штабелями укладывали! Вы ребята отчаянные, сразу мне по душе пришлись, даром, что табашники!
Он погасил огонь в ладони, а потом спросил:
— А хотите, я вам сырничков принесу? На козьем творожке! На домашнем!
Мне поплохело, и я не знал, что ответить, но тут нас спас счастливый — или несчастный? — случай. В кабак ворвалась какая-то заполошная девчонка лет двенадцати — вся растрепанная, с косичками, которые торчали в разные стороны — и завопила:
— У Шпаричихи Бороду кто-то на куски рвет! А-а-а-а-а!!!
Тут же все местные во главе с Афанасием вскочили со своих мест, и мы — в том числе. Стражники похватали оружие и, сломя голову, рванули к Шпаричихе. И мы за ними. Во-первых, потому, что мы знали и Шпаричиху, так как квартировали у нее, и Бороду — он работал паромщиком. А во-вторых, потому что в общем и целом мы хорошо себе представляли, кто именно мог разорвать Бороду на куски.
Один маленький, плюшевый, милый котенок, вот кто.
* * *
Картина оказалась более, чем очевидной. Паромщик хотел спереть пулемет, а яогай его сожрал. В смысле — паромщика Бороду, которого на самом деле звали Пафнутий Палыч, да и не сожрал, а понадкусывал, но…
— Убили! Убили! — носилась по двору Шпаричиха.
— Да не убили меня, дурная баба! — стонал Борода, который, весь окровавленный и поломанный, валялся на земле, прямо у лестницы на чердак.
Сверху на нем лежал мой РПТ и несколько зарядных коробов, на чердачной дверце верхом катался плюшевый котенок с человеческим ухом в зубах и орал дурным голосом. Народ, который ввалился во двор, ошарашенно разглядывал ошметки одежды, три или четыре пальца, второе ухо, куски кожи и мяса, которые валялись повсюду. Афанасий первым вышел из ступора и сказал нам:
— Вы это… Зверя уймите! — покосился на котика, повыше подняв фонарь, внутри которого горела свечка.
Местные по ночному времени для освещения пользовались такими приблудами, а еще — факелами. А кто побогаче — у тех имелись артефакты-светлячки, но это — внутри домов.
— Р-р-р-р-рв-а-а-ау! — откликнулось плюшевое чудище.
— Вижу я, что «рвал»! — буркнул сотник, недобро косясь на котенка.
— Вор-р-р-р-р… — натуральным образом заявил яогай.
— Борода-Борода, ну, ты и скот, — покачал головой Афанасий. — Теперь еще и снадобье на тебя тратить…
— Спасите-помогите… — просипел истекающий кровью паромщик. И, увидев, что котик спрыгнул с дверцы на верхнюю ступень лестницы, заорал истошным голосом: — Уберите его от меня, уберите!
Элька мигом взобралась на лестницу, подхватила котика, заглянула на чердак и сказала:
— Он точно рылся в наших вещах. Вон, и дробовик утащить хотел, но Лапа ему помешал! Ты мой хороший, ты мой лапочка! — она осторожно, чтобы не заляпаться в кровище, почесала котику за ушком и тот замурлыкал.
Оказывается, его Лапой звали, а я и не знал. Кот себе и кот!
— Будешь, говно ты собачье, теперь без ушей и пальцев жить, — пообещал паромщику Афанасий, достал из-за пазухи кожаную фляжку, наклонился к Пафнутию Палычу и влил ему в рот порцию неизвестного снадобья.
— Ы-ы-ы-ых! — паромщик вдруг резко вспотел, завонял, а потом его травмы стали стремительно зарастать.
Это точно было зелье регенерации, какой-то его местный вариант.
— Вор есть вор! Вор будет сидеть в тюрьме! — отчеканил Афанасий и скомандовал своим подчиненным: — Давайте, берите его и тащите в поруб.
— Так он же воняет! — запротестовал один из стражников.
— Ну, можешь помыть его для начала… Вон — ручей, вон — ведро… — окинул несколько удивленным взглядом своих подчиненных сотник. А потом рявкнул: — Вы двое — взяли, понесли! Ты — собрать ошметки Пафнутия в коробку и принести мне на стол в околоток, это — вещдоки!
А потом повернулся ко мне и спросил:
— Что это за чудо-юдо такое у вас? Это же не котик?
— Это боевой голем, — откликнулась Эля с чердака.
— Вопросов больше не имею, — кивнул Афанасий. — Вы в своем праве, нечего было ему лезть в ваши вещи. Шпаричиху мы на допрос забираем, а вы можете или здесь оставаться спать, или к Архипушке обратиться, он вам комнату найдет.
— Лучше, наверное, к Архипу, — кивнул я, разглядывая залитую кровью лестницу и стражников, которые собирали куски паромщика по двору. — Мы вещи возьмем и сразу в кабак вернемся.
— Утром без моего ведома не уезжайте, надо будет бумаги подписать, — предупредил сотник.
— Если что, — сказал я. — Мы претензий не имеем. Он свое получил.
— Ну, и ладно. Мы тогда по своим обычаям поступим, — он нахмурился. — Ишь ты — пулемет он захотел! Да кто к нам придет, если мы у гостей воровать станем? Все ж в Джиживе торги вести станут, или в Северо-Енисейске! Говно собачье этот Борода… А паромщика мы другого найдем!
  
Определенно, в словах Афанасия был резон.
Собрав разбросанные вещи, мы отправились в кабак — предстояло привести испачканную одежду и снаряжение в порядок, и я планировал воспользоваться для этого дела знаниями из учебника Пепеляевых-Гориновичей, потому как ни стиральных машин, ни сушильных шкафов в Васюганской Хтони априори не существовало.