Измена. На острие боли (СИ)

И жду.
Она появляется через двадцать минут. Каблуки стучат по мраморному полу — цок, цок, цок. Звук власти. Звук уверенности.
Я оборачиваюсь.
Элина.
Постарела, но всё ещё красивая. Каштановые волосы, карие глаза, безупречный макияж. Платье — дизайнерское, наверняка стоит столько, сколько я зарабатывала за год в кофейне.
Она смотрит на меня. Улыбается — профессионально, без тепла.
  
— Добро пожаловать. Я Элина, владелица галереи.
— Мирослава. Веснина.
Её улыбка дрогнула. На долю секунды — но я увидела.
Она знает моё имя. Слышала от мужа. Или — уже проверяла?
— О, вы новый партнёр моего мужа, — говорит она. — Александр упоминал.
— Да. Решила познакомиться с его миром. Семья — часть бизнеса, верно?
Её глаза холодеют. Едва заметно. Но я вижу.
— Верно, — говорит она. — Что вас заинтересовало?
— Вон та картина. С красным.
Мы подходим. Абстракция — красные мазки на чёрном фоне. Хаос, насилие, боль.
— «Кровь памяти», — говорит Элина. — Работа молодого художника. Очень востребован сейчас.
— Сколько?
— Два миллиона.
— Беру.
Она моргает. Не ожидала.
— Вы даже не...
— Мне нравится. Этого достаточно.
Я смотрю на неё. Прямо, не мигая. Улыбаюсь — той самой улыбкой Мирославы.
— Оформим?
Знаете, что самое сложное в охоте?
Не выдать себя.
Стоять рядом с добычей, смотреть ей в глаза, дышать её воздухом — и оставаться камнем. Не дрогнуть. Не выдать.
Элина стояла передо мной — женщина, которая украла мою жизнь. Которая подставила меня, засадила в тюрьму, отняла мужа, сына, будущее.
Я хотела вцепиться ей в горло. Разорвать голыми руками. Смотреть, как гаснет свет в её глазах.
Вместо этого — улыбалась. Обсуждала искусство. Подписывала чеки.
Потому что месть — это не вспышка ярости. Это холодный расчёт. Это шахматная партия, где каждый ход продуман.
Она ещё не знает, что уже проиграла.
Но скоро узнает.
После галереи — книжный магазин.
Случайность? Нет. Я знаю расписание Алисы Вороновой. Четырнадцать лет, девятый класс, любит читать. Каждую субботу — в этом магазине, в отделе фантастики.
Я вхожу. Брожу между полками. Жду.
Она появляется в три часа. Школьная форма, рюкзак, хвост на затылке. Вылитая Элина — те же волосы, те же глаза.
Ничего от Александра.
Странно. Или — не странно?
Я подхожу ближе. Беру книгу с соседней полки. Делаю вид, что читаю аннотацию.
— Эту не советую, — говорит она вдруг. — Скучная.
Я поднимаю глаза.
— Правда?
— Ага. Первая часть хорошая, а дальше — занудство. Вот эту лучше.
Она протягивает мне другую книгу. Улыбается — открыто, по-детски. Не как мать. Совсем не как мать.
— Спасибо, — говорю я. — Ты часто здесь?
— Каждую субботу. Мама не любит, но папа разрешает.
Папа.
Александр. Который растит чужого ребёнка как своего. Который не знает — или знает?
— Любишь читать?
— Обожаю. В книгах — лучше, чем в жизни.
Она говорит это легко, с улыбкой. Но я слышу — то, что под словами. Одиночество. Тоска. Пустота.
Знакомые чувства.
— Почему лучше? — спрашиваю я.
Она пожимает плечами.
— В книгах всё понятно. Добро побеждает зло, герои находят друг друга. А в жизни... — она замолкает. — В жизни сложнее.
Ей четырнадцать.
Моему сыну было бы столько же.
Меня скручивает — так сильно, что перехватывает дыхание. Я отворачиваюсь. Делаю вид, что смотрю на полку.
— Ты права, — говорю я. — В жизни сложнее.
— Вы плачете?
Её голос — тихий, встревоженный.
Я провожу рукой по щеке. Мокро. Чёрт.
— Нет. Просто... аллергия. На пыль.
Она смотрит на меня — внимательно, серьёзно. Не верит. Но не спорит.
— Меня зовут Алиса.
— Мирослава.
— Красивое имя.
— Спасибо.
Она берёт свою книгу и уходит к кассе. Оборачивается у дверей, машет рукой.
— Пока! Приходите ещё!
Я киваю.
Дверь закрывается.
Я стою между полками и думаю: это ребёнок. Невинный ребёнок, который ни в чём не виноват. Дочь женщины, которую я хочу уничтожить.
Что будет с ней — после? Когда всё рухнет?
Я не знаю.
И впервые — мне не всё равно.
Вечером — квартира.
Я сижу на полу, спиной к стене. Вокруг — фотографии, документы, схемы. Моя война. Моя жизнь.
УЗИ Алёши — в руках. Маленькое пятно на сером фоне. Единственное, что осталось.
— Прости, маленький, — шепчу я. — Прости.
За что — прощения? Не знаю. За всё. За то, что не смогла защитить. За то, что живу, когда он — нет. За то, что плакала из-за чужого ребёнка, пока мой лежит в безымянной могиле.
Алиса.
Ей четырнадцать. Она любит книги. Улыбается открыто, как умеют только дети.
Моему сыну было бы столько же.
Может, они дружили бы. Ходили в школу вместе. Спорили о книгах. Защищали друг друга.
Если бы он жил.
Слёзы текут — горячие, солёные. Впервые за долгое время — я плачу. По-настоящему, навзрыд. Как не плакала даже там, в колонии.
Пятнадцать лет — я строила броню. Слой за слоем. Камень за камнем. Думала — стала непробиваемой.
Одна девочка с книгой — и броня трещит.
Знаете, что страшнее всего в мести?
Не сама месть. Не кровь, не боль, не разрушение.
Страшнее всего — потерять себя в ней.
Стать тем, кого ненавидишь. Превратиться в монстра, пока охотишься на монстров.
Я чувствую это — как яд, который медленно разъедает изнутри. С каждым шагом, с каждой ложью, с каждой маской — я теряю что-то. Какую-то часть себя. Ту Оксану, которая верила в добро. Которая любила людей. Которая рисовала котов на стаканчиках.
Её почти не осталось.
Скоро — не останется совсем.
И что тогда?
Кем я буду, когда всё закончится? Когда враги падут, когда справедливость восторжествует, когда месть свершится?
Пустой оболочкой? Монстром, который пережил свою цель?
Или — наконец-то — собой?
Я не знаю.
Но останавливаться — не собираюсь.
На следующий день — звонок от Марго.
— Новости.
— Какие?
— Крашевский копает под тебя. Серьёзно копает. Отец Элины.
Я усмехаюсь.
— Ожидаемо.
— Он хороший. Может найти.
— Пусть ищет.
— Мира...
— Документы чистые. Биография — железная. Даже если найдёт нестыковки — не докажет.
Пауза.
— Ты уверена?
— Да.
Марго вздыхает.
— Ладно. Но будь осторожна. Эти люди — опасны.
— Я знаю.
Знаю лучше, чем кто-либо. Я видела, на что они способны. На себе прочувствовала.
— Есть ещё кое-что, — говорит Марго.
— Что?
— Зинаида. Она звонила Элине ночью. Долгий разговор. Наши люди засекли.
Зинаида. Свекровь. Главный кукловод.
— О чём говорили?
— Не знаю. Связь защищённая. Но... они нервничают. Обе.
Хорошо. Пусть нервничают. Пусть не спят ночами. Пусть чувствуют то, что чувствовала я — пятнадцать лет.
Страх.
Неизвестность.
Ожидание удара.
— Продолжай следить, — говорю я.
— Само собой.
Связь обрывается.
Я подхожу к окну. Москва под ногами — ноябрьская, серая. До Нового года — полтора месяца.
Полтора месяца — чтобы закончить начатое.
Вечером — ужин с Александром.
Снова ресторан. Снова приватный кабинет. Снова — его глаза напротив.
— Вы были в галерее жены, — говорит он. — Она упоминала.
— Да. Купила картину.
— «Кровь памяти»?
— Вы знаете?
— Элина рассказала. Сказала — вы странная.
Я улыбаюсь.
— Это комплимент?
— Не уверен.
Он смотрит на меня. Тем взглядом, от которого холодеет внутри. Изучающим, проникающим, видящим.
— Вы напоминаете мне кого-то, — говорит он вдруг.
Сердце пропускает удар.
— Кого?
— Не знаю. Не могу понять. Что-то в жестах... В том, как вы держите голову.
Я замираю. Жду.
— Была женщина, — продолжает он. — Давно. Она тоже... — он осекается. Качает головой. — Неважно.