Измена. На острие боли (СИ)

— Расскажите.
— Нет.
— Почему?
— Потому что больно.
Его голос — тихий, надломленный. Не голос бизнесмена. Голос человека, который всё ещё любит.
Меня.
Он всё ещё любит меня.
Мёртвую. Преданную. Забытую.
Ненависть вспыхивает — и тут же гаснет. Остаётся что-то другое. Что-то, чему я не хочу давать имени.
— Иногда, — говорю я медленно, — боль — это всё, что нам остаётся от любви. Единственное доказательство, что она была настоящей.
  
Он смотрит на меня. Долго, молча.
— Вы странная женщина, Мирослава Веснина.
— Знаю.
— И опасная.
— Тоже знаю.
Он улыбается. Впервые за вечер — по-настоящему.
— Мне это нравится.
Ночью — снова бессонница.
Я лежу в темноте и думаю о нём.
О его глазах — тех же, что пятнадцать лет назад. О его голосе — том же, что шептал мне на ухо: «Я люблю тебя, воробей». О его руках — тех же, что держали меня.
Он не изменился.
Постарел, поседел, ожесточился — но внутри остался прежним. Человеком, который любил. Который верил. Который был обманут.
Как и я.
Мы оба — жертвы. Оба — сломаны. Оба — преданы.
Разница только в одном.
Я знаю правду.
Он — нет.
И когда узнает...
Что тогда?
Простит ли — тех, кто солгал?
Простит ли — себя?
Я не знаю.
Но скоро — узнаю.
  
ГЛАВА 9 
 
Александр Время: Настоящее, конец ноября 2025 
Я схожу с ума.
Другого объяснения нет. Сорок пять лет, владелец империи, человек, который контролирует всё — и я схожу с ума из-за женщины.
Не из-за жены. Не из-за любовницы. Из-за делового партнёра, которого знаю меньше двух месяцев.
Мирослава Веснина.
Я думаю о ней постоянно. Просыпаюсь — и первая мысль о ней. Засыпаю — и последняя. Между совещаниями, между звонками, между вдохами — она. Её лицо. Её голос. Её руки — тонкие, с длинными пальцами, которые двигаются так знакомо.
Это ненормально.
Это опасно.
Это — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым.
Ноябрь подходит к концу. Москва готовится к зиме — серая, промозглая, с первым снегом, который тает, не долетая до земли. Я еду на встречу с ней — третью за неделю, пятую за месяц. Формально — обсуждаем проект. Фактически...
Фактически — я ищу любой повод, чтобы увидеть её.
Ресторан. Наш ресторан — так я уже думаю о нём. Тот же столик, тот же вид, тот же официант.
Она ждёт. Сидит у окна, смотрит на улицу. Профиль — чёткий, как вырезанный из камня. Платиновые волосы, тёмное платье. Ни украшений, ни макияжа — только она сама. Этого достаточно.
Я останавливаюсь у входа. Смотрю на неё — пока она не видит.
И чувствую то, чего не чувствовал пятнадцать лет.
Голод.
Не сексуальный — другой. Голод по чему-то настоящему. По взгляду, который видит тебя насквозь. По голосу, который говорит правду. По человеку, рядом с которым ты — не маска.
Оксана давала мне это.
Потом она умерла.
И я перестал чувствовать.
А теперь — снова. Из-за женщины, которую едва знаю. Которая появилась из ниоткуда. Которая смотрит так, будто знает обо мне всё.
Это пугает.
И притягивает — до дрожи в коленях.
— Опаздываете, Александр Дмитриевич.
Её голос — низкий, с хрипотцой. Как всегда.
— Пробки.
— Ложь.
Я сажусь напротив. Она смотрит на меня — прямо, без улыбки.
— Вы стояли у входа три минуты. Я видела.
Чёрт.
— Любовались? — спрашивает она. В голосе — ирония.
— Думал.
— О чём?
— О вас.
Пауза. Она не отводит взгляда. Не смущается. Просто смотрит.
— И к какому выводу пришли?
— Что вы — загадка.
— Все женщины — загадки.
— Не все. Большинство — открытые книги. Предсказуемые, простые. Вы — нет.
Она берёт бокал. Вино — красное, густое. Подносит к губам, не пьёт.
— Может, я просто хорошо притворяюсь.
— Может. Но я не думаю.
— Почему?
— Потому что притворщики не смотрят так.
— Как?
— Как люди, которые много страдали.
Её рука дрогнула. Вино плеснуло к краю бокала. Она поставила его — медленно, осторожно.
— Вы слишком наблюдательны, Александр Дмитриевич.
— Только с вами.
Снова пауза. Снова — этот взгляд. Я чувствую его кожей, костями, нутром. Он проходит насквозь, выворачивает наизнанку.
— Зачем вам это? — спрашивает она тихо.
— Что?
— Знать меня. По-настоящему.
Я молчу. Думаю. Честный ответ — или безопасный?
— Потому что рядом с вами я чувствую себя живым, — говорю я наконец. — Впервые за очень долгое время.
Её лицо не меняется. Но что-то мелькает в глазах — быстро, как вспышка. Боль? Гнев? Надежда?
Я не успеваю понять.
Она отворачивается к окну.
— Это опасно, — говорит она.
— Знаю.
— Для нас обоих.
— Знаю.
— И всё равно...
— Да. Всё равно.
Мы не обсуждаем бизнес.
Сидим, пьём вино, разговариваем — о книгах, о музыке, о городах, которые видели. Она много путешествовала — говорит. Я не уверен, что это правда. В её историях — пробелы, которые она заполняет слишком гладко.
До 2010 года — пустота.
Моя служба безопасности нашла это. Никаких следов, никаких записей. Как будто её не существовало.
— Где вы были до 2010 года? — спрашиваю я вдруг.
Она замирает. На секунду — не больше.
— Путешествовала.
— Пятнадцать лет?
— Пятнадцать лет.
— Без следов? Без документов? Без единой фотографии в интернете?
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— Вы проверяли меня, — говорит она. Не вопрос — констатация.
— Да.
— Нашли что-то интересное?
— Пустоту. Это интереснее всего.
Она берёт бокал. Допивает вино — одним глотком.
— Некоторые люди исчезают, Александр Дмитриевич. По разным причинам. Иногда — по своей воле. Иногда — нет.
— И какой ваш случай?
Она смотрит на меня. Долго, прямо.
— Второй.
Меня прошивает холодом. Кости ломит, горло пересыхает.
— Что случилось?
— Долгая история.
— У меня есть время.
— У меня — нет.
Она встаёт. Берёт сумку.
— Спасибо за вечер.
— Мирослава...
— Не нужно, — говорит она. — Не спрашивайте больше. Пожалуйста.
Она уходит.
Я смотрю ей вслед — на прямую спину, на уверенную походку, на платиновые волосы.
И понимаю: она что-то скрывает. Что-то большое, тёмное, страшное.
И мне — плевать.
Я всё равно хочу её.
Ночью — снова бессонница.
Элина спит рядом. Я лежу и смотрю в потолок.
Думаю о Мирославе. О её голосе, когда она сказала: «Некоторые люди исчезают... иногда — не по своей воле».
Что это значит? Тюрьма? Болезнь? Плен?
Что могло держать женщину невидимой пятнадцать лет?
Я не знаю.
И почему-то — это не отталкивает меня. Наоборот.
Мы все носим шрамы. Мои — невидимы, но глубоки. Может, её — тоже.
Может, именно поэтому мы узнаём друг друга. Раненые видят раненых. Сломанные — сломанных.
Я встаю. Иду в кабинет. Наливаю виски.
Смотрю на фотографию Оксаны — ту, что спрятана за книгами. Её улыбка, её глаза, её руки.
— Прости, — шепчу я.
За что — прости? Не знаю. За то, что думаю о другой? За то, что хочу жить? За то, что устал любить мёртвую?
Пятнадцать лет.
Пятнадцать лет я хранил верность призраку. Ходил на кладбище, носил кольцо, отталкивал живых.
И что получил взамен?
Пустоту. Одиночество. Брак без любви.
Может, пора отпустить?
Рука тянется к груди. К цепочке. К кольцу под рубашкой.
Я не снимаю его. Ещё нет.
Но впервые за пятнадцать лет — думаю об этом.
Следующая встреча — через три дня. Загородный клуб. Корпоративное мероприятие — партнёры, инвесторы, деловые переговоры.
Она приглашена как партнёр.